— Все!
Он снова опустился перед ней, взял её руки и прижал к губам.
— Спасибо. Я не подведу. Ни тебя, ни ребёнка. Больше никогда.
Вара смотрела на него долго и серьёзно.
— Я хочу тебе верить.
— Я сделаю всё, чтобы ты смогла.
— Простить — не значит сразу забыть.
— Я не прошу забывать.
— Мне будет больно вспоминать.
— Я выдержу.
— Я могу злиться.
— Злись.
— Могу не доверять.
— Я буду возвращать доверие столько, сколько понадобится.
Она провела ладонью по его щеке.
— Какой же ты всё-таки чудной человек.
— Это хорошо или плохо?
— Пока не решила.
Он впервые за долгое время рассмеялся по-настоящему.
Они остались у реки до вечера. Долго говорили. О том, как будут жить дальше. О матери Вары. О том, что с Мариной Романовной отношения пока невозможны. Вара честно сказала, что не готова видеть мать и не знает, сможет ли когда-нибудь снова разговаривать с ней как раньше.
— А ты? — спросила она. — Тебя интересуют мои отношения с матерью или твои?
Никита понял, что вопрос не простой.
— Своих отношений с ней я не хочу. Вообще. Но если когда-нибудь тебе понадобится наладить с ней связь ради себя или ребёнка, я не буду мешать.
— Пока не понадобится.
— Значит, пока не будем.
Вара кивнула.
— Я не хочу, чтобы наш ребёнок рос в ненависти. Но и делать вид, что ничего не случилось, не стану.
— И не надо.
Домой они вернулись вместе не сразу. Сначала Никита помог Варе сесть в лодку, потом сам собрал вещи, ещё раз оглянулся на сторожку и тихо сказал:
— Когда-нибудь мы сюда вернёмся втроём.
— Только без бандитов, ссор и твоих гениальных решений, — ответила Вара.
— Согласен.
— И с нормальной палаткой.
— Вот это уже сложнее.
Она улыбнулась.
После возвращения всё не стало простым сразу. Вара не превратилась мгновенно в прежнюю весёлую жену, Никита не получил полного прощения одним разговором у реки. Они оба понимали: впереди долгий путь. Но теперь они шли по нему вместе.
Никита нашёл работу, восстановил документы, снова начал жить дома. Сначала Вара просила его не торопиться: он ночевал у отца или у Романа, приходил помогать, сопровождал её к врачу, приносил продукты, занимался ремонтом. Потом однажды она сама сказала:
— Оставайся.
Он посмотрел на неё, не веря.
— Сегодня?
— Не заставляй меня повторять.
В тот вечер он вернулся в квартиру не как человек, которому всё простили, а как тот, кому дали шанс. И он дорожил этим шансом так, как раньше не умел дорожить даже счастьем.
Беременность Вары проходила непросто эмоционально. Иногда она смеялась без причины, иногда плакала из-за мелочей, иногда резко отталкивала Никиту, потому что внезапно вспоминала прошлое. Он не спорил. Не обижался. Не говорил, что она должна уже забыть.
Если она плакала — садился рядом. Если злилась — давал ей пространство. Если просила обнять — обнимал. Если молчала — просто был рядом.
Однажды ночью Вара проснулась и долго сидела на кухне. Никита услышал шум, вышел и увидел её у окна.
— Плохо?
— Нет. Просто думаю.
— О чём?
— О том, как странно всё вышло. Мы так хотели ребёнка. А он пришёл именно тогда, когда всё почти разрушилось.
Никита сел рядом.
— Может, он пришёл, чтобы мы не забыли, что у нас ещё есть будущее.
— Красиво сказал.
— Я учусь.
— Только не думай, что ребёнок всё исправил.
— Не думаю. Исправлять должен я.
Вара посмотрела на него мягче.
— Уже исправляешь.
Марина Романовна пыталась связаться с дочерью много раз. Писала, звонила с разных номеров, передавала просьбы через знакомых. Вара не отвечала. Потом однажды пришло письмо. Настоящее, бумажное, написанное от руки.
Вара читала его долго. Никита не спрашивал. Он только видел, как у неё дрожат пальцы.
— Она просит прощения, — сказала Вара вечером. — Пишет, что потеряла меня по собственной вине. Что не знает, как жить с этим.
— Ты ответишь?
— Не сейчас.
— Хорошо.
— Ты не будешь уговаривать?
— Нет. Это твоё решение.
Вара сложила письмо и убрала в ящик.
— Я пока не могу. Но, наверное, когда-нибудь придётся. Не ради неё. Ради себя.
Шли месяцы. Живот Вары округлялся, и Никита каждый раз смотрел на неё так, будто видел чудо. Он разговаривал с ребёнком, прикладывая ладонь к животу, и Вара смеялась:
— Ты ему уже лекции читаешь?
— Приучаю к голосу отца.
— А если она родится и сразу скажет: «Папа, помолчи»?
