— После того, как он уехал. Не сразу, но скоро.
— Почему ты не сказала мне раньше?
— Папа попросил. Сказал, если расскажу, прятки будут испорчены. Я думала, он недолго. А он всё прячется и прячется.
На красном свете Марьяна закрыла глаза на мгновение. Мира упомянула кухню. И в последние недели Марьяна действительно замечала, что стаканы иногда стоят не там, где она оставляла. Она списывала это на усталость, на собственную рассеянность, на ребёнка.
Дома, готовя ужин, она осмотрела сушилку. Утром она точно пользовалась двумя стаканами. Теперь мокрыми были три.
— Мира, ты сегодня днём воду пила?
— Да. Бабушка наливала.
Марьяна обернулась.
— Бабушка приходила?
— Угу. Принесла печенье. Немного со мной поиграла.
Галина Романовна приходила в квартиру и не сказала об этом. У неё были ключи: Назар дал их матери «на всякий случай». Раньше Марьяна старалась не спорить.
— А когда она ушла?
— Когда я после тихого часа проснулась, её уже не было. — Мира дорисовала цветок и вдруг спросила: — Мам, а бабушка тебя не любит?
Марьяна замерла.
— Почему ты так решила?
— Она сказала, что папе без тебя было бы лучше. Что всё из-за тебя.
Сердце Марьяны болезненно сжалось. Она присела рядом с дочерью, взяла её маленькие руки в свои.
— Бабушка иногда говорит лишнее. Не слушай, хорошо?
— Но папа тоже редко улыбается, — тихо заметила Мира. — И вы не целуетесь, как родители у других детей.
Эта простая детская фраза ударила сильнее обвинений свекрови. Марьяна обняла дочь и долго не могла ничего сказать.
Поздно вечером, когда Мира уснула, Марьяна сидела в гостиной без света. Сквозь шторы просачивался свет уличных фонарей. В голове одна за другой крутились версии. Если Мира говорит правду, значит, Назар дома. Но зачем? Следит за ней? Проверяет? Это придумала Галина Романовна? А если Мира всё же выдумала? Но тогда зачем свекровь приходила тайком? Почему Назар почти не звонит по видео? Почему фотографии такие безличные?
Марьяна поднялась и снова пошла в спальню. На этот раз она не включила свет. Просто подошла к шкафу и прижалась ухом к дверце. Сначала слышала только стук собственного сердца. Потом ей почудилось что-то едва различимое: будто ткань задела ткань. Или дыхание. Очень тихое. Почти невозможное.
Она резко отпрянула и задела туалетный столик. Флаконы с косметикой звякнули. И звук внутри шкафа — если он был — тут же исчез.
Марьяна стояла посреди спальни, чувствуя, как холодеют руки. Она слышала. Или ей показалось? Она ущипнула себя за запястье. Боль была резкой, настоящей. Нет, это не сон.
Она почти выбежала из комнаты, закрыла за собой дверь гостиной и прислонилась к ней спиной. Дыхание сбилось. В груди колотилось так, будто сердце пыталось вырваться наружу.
Назар в шкафу.
Её муж. Отец её ребёнка. Человек, с которым она делила постель, быт, годы. Он мог прятаться здесь, в их доме, среди её платьев и собственных костюмов. Мог видеть, как она живёт без него, как плачет от усталости, как укладывает дочь, как разговаривает с его матерью.
Почему?
Страх начал сменяться злостью. За что? Что она сделала? Семь лет она пыталась быть хорошей женой. Работала, заботилась о ребёнке, терпела Галинy Романовну, не устраивала сцен. Поддерживала Назара, когда он говорил о карьере. Верила, когда он уезжал «по проекту». И вот теперь её, похоже, просто водили за нос.
Она хотела позвонить в полицию, но сразу представила, как это прозвучит: «Мой муж сидит в шкафу». Позвонить Лесе, лучшей подруге? Леся сорвётся ночью и устроит бурю. Марьяна не была готова к скандалу. Ей нужны были доказательства. Не догадки, не шорохи, не слова ребёнка. Доказательства.
Она открыла в телефоне платежи за коммунальные услуги. Счёт за воду вырос. Газ — тоже. Электричество — заметно больше обычного. Всё началось примерно после отъезда Назара. Марьяна пошла на кухню, открыла холодильник. Йогуртов должно было быть четыре, осталось два. Яиц за три дня исчезло больше, чем она использовала. Раньше она списывала это на рассеянность. Теперь каждая мелочь становилась уликой.
В этой квартире кто-то жил. Тайно. Пользовался водой, ел, ходил по кухне, брал телефон, передвигал стаканы.
И она ничего не замечала.
Эта мысль была страшнее самого шкафа. Она означала, что её дом перестал быть безопасным, а жизнь, которую она считала своей, всё это время кто-то тайно наблюдал изнутри.
Ночью Марьяна почти не спала. Она легла рядом с Мирой, обняла дочь и смотрела в темноту до рассвета. Со стороны спальни не донеслось ни звука, только ветер иногда трогал оконные рамы.
Утром девочка заметила её покрасневшие глаза.
— Мам, ты плакала?
