Но это была реальность. Она больше не была замужней женщиной, живущей в большой квартире в центре. Она была бездомной, с разбитой репутацией и туманным будущим.
«Так, первое, что мы делаем?» — сказала Оксана. «Мы подаём на развод и раздел имущества». «У меня есть шансы?» — с сомнением спросила Оксана.
«Квартира же его». «Квартира — его наследство, это правда», — кивнула Леся. «Но вы делали в ней капитальный ремонт в браке. У тебя есть чеки, доказательства. Мы можем отсудить половину стоимости этого ремонта. А это, поверь, не маленькая сумма».
«Дача — совместно нажитое имущество. Делится пополам. Плюс алименты на Назарчика и на тебя до трёх лет».
«А что с работой?» — спросила Оксана. «После этих анонимок?» «С работой сложнее», — признала Леся. «Клевету доказать трудно, но у нас есть запись со дня поминок. Там чётко слышно, как свекровь тебя обвиняет. Это можно использовать как доказательство её неадекватности». «Но я бы на твоём месте поговорила с Мельником начистоту».
«Я боюсь», — честно сказала Оксана. «Не бойся. Он производит впечатление разумного человека. Объясни ему всё. Покажи записи. Если он дорожит тобой как специалистом, он войдёт в положение».
Разговор с Романом Васильевичем состоялся в тот же день. Оксана, собрав всю волю в кулак, пришла к нему в кабинет. Она рассказала всё, как есть.
Про заговор мужа и свекрови, про попытку отобрать имущество, про сожжённый диплом и даже про свою ложь о беременности. Мельник слушал, молча не перебивая. Его лицо было непроницаемым.
Когда она закончила, он некоторое время смотрел в окно, обдумывая услышанное. «Оксана Сергеевна, — сказал он наконец, — то, что вы пережили, — это чудовищно. Я даже не могу себе представить, каково вам сейчас».
Он помолчал, потом продолжил. «Что касается вашей лжи, с точки зрения врачебной этики это, конечно, недопустимо. Но с человеческой точки зрения, я вас понимаю. Это был акт самозащиты». Он посмотрел ей прямо в глаза. «Мы не будем вас увольнять. Вы — один из лучших специалистов, которые у нас есть. И мы не разбрасываемся такими кадрами из-за семейных дрязг и анонимных писем. Работайте спокойно».
«А если ваша свекровь или муж попробуют еще раз навредить репутации клиники, мы подадим на них в суд за клевету». Оксана почувствовала, как огромный груз свалился с ее плеч. «Спасибо», — прошептала она.
«Спасибо вам огромное». «Не за что». Он улыбнулся. «И вот ещё что. Что касается вашего диплома, его можно восстановить. Это долгая процедура, но возможная. Наш юридический отдел поможет вам составить все необходимые запросы в архив академии. Но…» «Там же могут быть проблемы», — засомневалась Оксана. «Скажут, потеряла…» «А вы не теряли», — подмигнул он. «У вас его уничтожили».
«Умышленно. И у нас есть свидетели этого. Вся их родня».
«Думаю, проблем не будет». Выйдя из его кабинета, Оксана чувствовала себя заново родившейся. У нее была работа.
У нее была поддержка. У нее был план. Она больше не была жертвой.
Но эмоциональный надлом давал о себе знать. Она стала замкнутой, подозрительной. Ей казалось, что все вокруг обсуждают ее за спиной.
Она плохо спала. Ее мучили кошмары, в которых снова и снова горел ее диплом. Иногда накатывали приступы такой тоски и отчаяния, что хотелось просто лечь и не вставать.
Она понимала, что ей нужна помощь специалиста. Леся посоветовала ей хорошего психотерапевта. Первые сеансы были очень тяжелыми.
Оксана заново переживала все события, вытаскивая наружу боль, гнев, обиду. «Вы имеете право на эти чувства», — говорила психолог, пожилая женщина с добрыми, умными глазами. «Позвольте себе прожить их. Не подавляйте». Постепенно, сеанс за сеансом ей становилось легче. Она училась прощать.
Не их, нет. Их она, наверное, не простит никогда. Она училась прощать себя.
За свою наивность, за свою слепоту, за то, что так долго позволяла себя унижать. А тем временем юридическая машина, запущенная Лесей, набирала обороты. Тарасу и Галине Петровне пришли официальные повестки в суд.
Начался бракоразводный процесс. Их сторона пыталась представить все так, будто Оксана сама ушла из семьи, бросив мужа в трудную минуту. Но доказательства, собранные Оксаной, говорили об обратном.
Записи разговоров, видео подделки подписи, показания нотариуса Кравченко, который, испугавшись за свою лицензию, пошёл на сотрудничество со следствием и дал показания против Галины Петровны, — всё это складывалось в неприглядную картину. Тарас на суде выглядел жалко.
Он путался в показаниях, изворачивался. Но против фактов он был бессилен, особенно когда Леся предоставила суду запись с того самого поминального обеда. Весь зал слушал, как Галина Петровна обвиняет невестку в воровстве, как Тарас сжигает ее диплом.
После этого исход дела был предрешен. Развод, раздел имущества, алименты — все было решено в пользу Оксаны. Суд учёл аморальное поведение мужа и свекрови.
Право на дачу было решено разделить между супругами пополам. Из стоимости квартиры Тараса вычли значительную сумму в пользу Оксаны как компенсацию за ее вклад в ремонт. Она победила.
По закону. Но внутри все еще оставалась пустота. Победа не принесла радости, только горькое удовлетворение.
Она сидела в пустой съемной квартире, которую сняла после того, как съехала от Леси, и думала о том, что вся ее прошлая жизнь превратилась в руины. И на этих руинах нужно было строить новую. Период эмоционального опустошения был неизбежен.
Победа в суде ощущалась не как триумф, а как финальный акт затянувшейся трагедии. Оксана получила юридическую свободу, но внутренняя тюрьма, построенная из обид и предательства, все еще держала ее в плену. Она механически ходила на работу, забирала Назарчика из садика, готовила ужин.
Но все это было лишено красок. Словно она смотрела черно-белое кино о чужой жизни. Мир сузился до маршрута.
Дом — работа — дом. Она перестала встречаться с друзьями, отказывалась от приглашений в кино или кафе. Ей казалось, что на ней стоит клеймо, что все знают ее историю и жалеют ее.
А жалости она не выносила. Леся, видя ее состояние, пыталась ее расшевелить. «Оксан, так нельзя», — говорила она.
«Ты превращаешься в тень. Тебе нужно развеяться». «Я не хочу», — тихо отвечала Оксана.
«Мне хорошо одной». Но это была неправда. Одной ей было невыносимо.
Когда Назарчик засыпал, тишина в квартире становилась оглушающей. И в этой тишине прошлое возвращалось с новой силой. Она снова и снова прокручивала в голове сцену на даче, видела горящий диплом, перекошенное от ярости лицо Тараса, торжествующую ухмылку свекрови.
Эти воспоминания были как незаживающая рана. Внутренний перелом случился неожиданно. Однажды вечером она укладывала Назарчика спать.
Он долго не мог уснуть, ворочался, хныкал. Оксана обняла его, прижала к себе. «Мамочка, — прошептал он, уткнувшись ей в шею, — а почему папа больше с нами не живёт?» Этот простой детский вопрос ударил ее под дых.
Она всегда старалась избегать этой темы, говорила, что папа в долгой командировке. Но Назарчик рос, он все понимал. «Папа живет у бабушки», — как можно спокойнее ответила Оксана.
«Он нас больше не любит?» В его голосе слышались слезы. «Любит, солнышко, конечно любит», — поспешно сказала она, чувствуя, как у самой к горлу подкатывает ком. «Просто… просто так бывает у взрослых». «Я хочу, чтобы он жил с нами», — прошептал Назар. Оксана крепче обняла сына. И в этот момент она поняла, что ее депрессия, ее апатия, ее нежелание жить полной жизнью — это предательство по отношению к нему.
Он не виноват в том, что случилось. Он заслуживает счастливую, улыбающуюся маму, а не вечно печальную тень. Она не может позволить, чтобы боль ее прошлого отравляла его детство.
Ради него она должна была выкарабкаться. Утром она проснулась с новым чувством. Это была не ярость и не жажда мести.
Это была холодная, спокойная решимость: жить. Жить хорошо, счастливо, назло всем, кто пытался ее сломать. Хватит быть жертвой…
