— Нет, — честно сказала она. — Не совсем.
— Если завещание будет подписано, все имущество Марины Аркадьевны после ее смерти перейдет к вам. Дом, клиники, недвижимость, счета. Но вместе с этим вы станете врагом человека, который считал все это своим. Он будет оспаривать документ. Может давить, угрожать, пытаться купить вас. Вы готовы?
Софья долго молчала.
— Разве у меня есть выбор?
— Выбор есть всегда. Но последствия тоже будут.
Марина вмешалась, с трудом повернув голову:
— Софья, я не прошу вас быть героиней. Деньгами распоряжайтесь как хотите. Но есть одно условие. Помогите довести дело до конца. Пусть Кирилл ответит за то, что сделал. Пусть больше никого не погубит. Обещаете?
У Софьи заблестели глаза.
— Обещаю.
Через полчаса в палате стало тесно. Приехал нотариус — пожилой, собранный мужчина с рабочим кейсом. Прибыла врач-эксперт, спокойная женщина с профессионально бесстрастным лицом. Гордеев, Ирина, Софья — все стояли рядом, пока Марина собирала остатки сил.
Врач задавала простые вопросы: как зовут пациентку, где она находится, какое сегодня число, какие распоряжения она собирается дать и почему. Марина отвечала ясно. Иногда ей приходилось останавливаться, чтобы набрать воздуха, но мысль не путалась.
В заключении врач написала, что пациентка ориентируется во времени, месте и собственной личности, понимает смысл своих действий и способна выражать волю. Подпись. Печать.
Нотариус разложил документы, уточнил данные, набрал текст завещания и медленно прочитал его вслух. Смысл был прост: все имущество, которое будет принадлежать Марине Аркадьевне Авериной на день смерти, она передает Софье Денисовне Мельниковой.
— Вы понимаете, что этим лишаете супруга права на наследование по завещанию? — спросил нотариус.
— Понимаю.
— Действуете добровольно?
— Да.
— Давления на вас никто не оказывает?
— Нет.
Гордеев снимал процедуру на телефон, фиксируя каждое слово. Марина взяла ручку. Пальцы не слушались, подпись получилась неровной, но узнаваемой. Нотариус удостоверил документ. Свидетелями стали Ирина и медсестра из другого отделения, чтобы потом никто не мог сказать, будто все участники были заинтересованы.
Когда последняя печать легла на бумагу, Марина закрыла глаза. Сил почти не осталось.
— Документ будет передан на хранение, — сказал нотариус. — Заверенные копии подготовлю утром. Все оформлено надлежащим образом.
Гордеев наклонился к Марине:
— Я займусь анализами и передам материалы следствию. Кирилл не уйдет от ответственности.
— Спасибо, — прошептала она.
Постепенно все вышли. Осталась только Софья. Она стояла у кровати, не зная, можно ли говорить, и если можно — что.
— Идите домой, — тихо сказала Марина. — Завтра… если будет завтра… увидимся.
Софья кивнула и вышла.
Марина осталась одна. За окном темнело. Она смотрела в стекло, за которым расплывались отражения палаты, и думала только об одном: она успела. Кирилл не получит того, ради чего убивал ее.
Ночью Марина Аркадьевна умерла. Тихо, почти незаметно. Утром медсестры нашли ее неподвижной. Когда Кириллу сообщили, он разрыдался прямо в коридоре — громко, надсадно, так, чтобы видели все. Персонал утешал его. Он благодарил, прижимал к лицу платок, а в глазах, когда никто не смотрел слишком внимательно, вспыхивало торжество.
Утро для Кирилла Лазарева началось с ощущения победы. Он сидел в кабинете Марины, который мысленно уже называл своим, и перебирал бумаги. Договоры аренды, документы на недвижимость, выписки, отчеты по клиникам. Все это, как он думал, теперь принадлежало ему.
Три года терпения. Три года игры в любящего мужа. Три года точных доз, мягких улыбок, заботливых жестов. И вот — награда.
Он откинулся в кресле, вытянул ноги. За окном стоял ясный осенний день. Листья на деревьях горели теплым золотом. Кирилл улыбнулся. Жизнь наконец становилась такой, какой он ее хотел.
Телефон завибрировал. Валерия Громова.
Он ответил сразу:
