Триста взглядов. Триста любопытных, неловких, раздражённых, насмешливых, растерянных взглядов упали на маму. Она сидела неподвижно. Только пальцы на коленях чуть плотнее сомкнулись.
— Признаюсь, я приглашала её скорее из вежливости, — продолжила Лидия Романовна, уже не скрывая удовольствия. — Даже пошутила тогда: мол, приезжайте, только подготовьтесь как следует, у нас гости непростые. А она взяла и приехала. Видимо, для людей из таких мест подобное мероприятие действительно редкая возможность увидеть другую жизнь.
В зале прозвучали отдельные смешки. Не громкие, но достаточные, чтобы больно резануть.
Я сидела, не чувствуя ног. Стыд, ярость и бессилие смешались так, что стало трудно дышать. Назар резко поднялся.
— Лидия Романовна, — сказал он уже не «мама», а по имени-отчеству, — вы сейчас же извинитесь. Немедленно.
Свекровь обернулась к нему с пьяным удивлением.
— За что? За правду? Разве я сказала что-то, чего все не понимают?
И тогда мама встала.
Она поднялась медленно, без суеты. Отодвинула стул так тихо, что в тишине этот звук всё равно показался громким. Потом вышла из-за стола и направилась к центру зала.
Ведущий растерянно застыл с запасным микрофоном в руке. Музыканты перестали играть. Кто-то поставил бокал на стол слишком резко.
— Раз уж обо мне заговорили при всех, — сказала мама, остановившись в нескольких шагах от Лидии Романовны, — я хотела бы ответить.
Голос её был негромким, но ясным. Без микрофона он доходил до каждого угла, потому что зал замолчал полностью.
Лидия Романовна усмехнулась.
— Конечно. Пожалуйста. Только микрофон вам, наверное, будет непривычен.
— Мне он не нужен, — спокойно ответила мама. — Я привыкла говорить так, чтобы меня слышали.
Эта фраза не была сказана грубо. Именно поэтому она ударила сильнее.
Мама оглядела зал. Не заискивающе, не растерянно. Она словно принимала решение, сколько правды этим людям стоит услышать.
— Да, я действительно приехала из небольшого города, — сказала она. — Да, много лет работала преподавателем математики. Да, одна растила дочь после смерти мужа. И нет, мне никогда не было стыдно ни за свою работу, ни за свой дом, ни за то место, где я жила. Стыдно должно быть не за скромную жизнь. Стыдно должно быть за высокомерие.
Лидия Романовна нахмурилась.
— Очень трогательная речь, — бросила она. — Но к чему она?
— К тому, что вы слишком уверенно говорите о людях, о которых ничего не знаете.
Мама сделала несколько шагов, не отводя глаз от свекрови.
— Семь лет назад я действительно ещё работала в школе. Проверяла тетради по ночам, вела уроки, жила на скромную зарплату и считала каждую крупную покупку. Но в то же время у меня появилась идея. В нашем городе стояло заброшенное предприятие, где когда-то делали льняные ткани. Огромные цеха, старое оборудование, пустые окна. Все привыкли смотреть на него как на развалину, от которой нет пользы. А я однажды подумала, что это не конец, а начало, если подойти с умом.
Я смотрела на маму, не понимая, о чём она говорит. Какое предприятие? Какие ткани? Почему я впервые слышу это сейчас?
— Я начала искать информацию, — продолжала она. — Разбиралась в технологиях, разговаривала со специалистами, считала расходы, писала планы. Взяла кредит. Потом нашла людей, готовых рискнуть вместе со мной. Убедить их было непросто. Женщина без громкой фамилии, без сильных связей, из маленького города, с учительским прошлым — не самый очевидный кандидат для промышленного проекта.
Она чуть улыбнулась.
— Но я умела считать. И умела работать. Остальное пришлось выучить.
Гости уже не смеялись. В зале стояла напряжённая, почти жадная тишина.
— Сейчас компания «Дом льна», которой я руковожу, выпускает ткани для внутреннего рынка и поставляет продукцию на семнадцать зарубежных направлений. У нас три производственные площадки, центральный офис в деловом квартале, штат больше четырёхсот человек. В прошлом году мы получили крупный грант на развитие экологичного производства. В этом году деловое издание включило меня в число претенденток на премию «Предпринимательница года» в промышленной категории.
Мне показалось, что пол под ногами качнулся.
Лидия Романовна побледнела. Её пальцы, сжимавшие микрофон, заметно дрожали.
— Это… невозможно, — выдавила она. — Оксана ничего не говорила.
— Оксана не знала, — сказала мама.
Она открыла небольшую сумку, достала телефон и спокойно продолжила:
— Если кому-то нужны подтверждения, они есть. Сайт компании. Публикации в деловых изданиях. Фотографии с отраслевой церемонии. Вот здесь я получаю грант. Вот здесь выступаю на форуме. Вот интервью о возрождении производства.
Несколько гостей, сидевших ближе, невольно подались вперёд. Кто-то прошептал название компании. Кто-то достал свой телефон. Лица менялись одно за другим: недоверие, узнавание, удивление, уважение.
— Почему же вы скрывали это от дочери? — спросил кто-то из гостей.
Мама повернулась ко мне. В её глазах было столько любви и сожаления, что я не выдержала и поднялась.
— Потому что я хотела, чтобы она строила свою жизнь без ощущения, что за её спиной стоит мой успех, — ответила мама. — Оксана всегда была самостоятельной. Она получила образование, выбрала работу, стала прекрасным преподавателем. Я гордилась тем, что она не пользуется ни деньгами, ни связями, а идёт своим путём. Возможно, я ошиблась, когда молчала слишком долго. Но я никогда не считала, что достоинство человека зависит от того, какая сумма у него на счёте.
Я дошла до неё и обняла. Слёзы потекли сами, горячие, неостановимые. Я не стыдилась их. Впервые за много лет мне не хотелось прятать лицо.
— Почему ты не сказала? — прошептала я…
