Когда он наконец выпрямился и отступил от стола, в окне стояла мутная зимняя рань.
— Всё, — сказал он хрипло. — Гной убрал — сколько смог. Промыл, зашил. Теперь от неё самой зависит и от её ангела.
— Если до полудня жар спадёт и она попросит пить, выживет. Воды ей пока не давать. Губы мочи, и всё.
Оксана опустилась на табурет рядом с дочерью и взяла её за руку. Рука была тёплая, живая. Девочка дышала глубоко и ровно, и на щеке её медленно, как заря в окно, возвращался свет.
Паша отошёл к печи, тяжело опустился на пол, привалившись спиной к тёплым кирпичам, и закрыл глаза. Только теперь Оксана увидела, как он измотан. Серое лицо, под глазами провалы.
Ватник на плечах задубел от мороза, так и не оттаяв до конца.
— Кто ты? — сказала она.
Это был не вопрос.
Это была мольба. Он молчал долго, потом заговорил, глядя не на неё, а в огонь за приоткрытой дверцей печи.
— Двадцать два года я в больнице хирургом отработал.
— Сперва работал в таком районе, как ваш, совсем ещё мальчишкой. Потом в область перебрался, отделение принял.
Он усмехнулся одним уголком рта.
— Руки, говорили, золотые. Мне доверяли самые тонкие операции на детях. Вот таких, как твоя.
— Аппендиксы эти у меня — что семечки лузгать.
Оксана сидела, не шевелясь.
— Брат у меня был младший, Мишка.
Паша помолчал.
— Хороший был мужик. Добрый, рукастый.
— Что хочешь починит. Только пил. Сильно пил последние годы, насмерть.
— Жена ушла, двоих мальчишек на руках оставила. Я их к себе забрал, как мог, тянул. То они у меня, то у него.
— Старшему тогда девять было, младшему шесть.
В печи стрельнуло полено.
— В тот вечер он сел за руль пьяный.
— Я ему сто раз говорил: не садись, отдай ключи, я сам тебя отвезу. Не послушал.
Паша говорил ровно, как о чужом.
— На трассе, на повороте, человека сбил насмерть. Тот пешком шёл по обочине в темноте. Мишка после той аварии и месяца не прожил.
— Сердце не выдержало, да и пил он после того ещё страшнее. А следствие шло своим ходом.
— Господи! — выдохнула Оксана.
— И вышло так, что судить Мишку уже было нельзя: мёртвого не судят. А вот мальчишкам на всю жизнь оставалось клеймо: «Отец — убийца». В школе, в деревне, всюду.
— Клеймо. Ты знаешь, что такое в наших местах быть сыном убийцы. Это навсегда.
Их бы и в техникум не взяли, и невесты бы шарахались, и пальцем бы тыкали до седых волос. Оксана знала. В деревне ничего не забывали и не прощали.
— Других свидетелей не было. Темно, трасса пустая, дождь.
Он потёр лицо ладонью.
— А я в ту ночь как раз приехал к нему забрать пацанов на выходные. И всё видел. И вышло так, что я мог сказать, что за рулём был я, что вёз я, а Мишка, пьяный, рядом дремал.
— Машина была записана на меня. Мы её вместе брали. Следствие можно было запутать, если человек сам на себя берёт и стоит на своём.
— Я так всё и повернул. Дали восемь лет…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
