Сначала это приняли за обычную преданность. Спасатели решили, что Лада осталась на месте, где потеряла хозяина, и ждет его возвращения. В этом не было ничего невозможного: животные нередко привязываются к месту последней встречи, путают ожидание с надеждой и не хотят уходить. Люди отмечали координаты, обследовали подходы, но главного не замечали. Обрыв казался слишком крутым, слишком опасным, и с поверхности почти не давал подсказок. Сверху не видно было ни Остапа, ни того узкого выступа, где он лежал.
Тем временем внизу время тянулось иначе. Для Остапа исчезли привычные часы. Были боль, жажда, холод камня и голос Лады, который то приближался, то терялся в ветре. Он понимал, что силы уходят. Губы пересохли, тело тяжелело, мысли начинали путаться. Иногда ему казалось, что кобыла стоит прямо над ним и вот-вот заглянет в лицо. Иногда чудилось, что звук ее ржания стал дальше, и тогда страх поднимался с новой силой. Он боялся не только умереть на этой каменной полке. Гораздо страшнее было представить, что наверху перестанут искать.
Но Лада не переставала звать. К вечеру второго дня ее ноги дрожали. Она почти не ела, потому что каждый раз, когда отводила морду от края, беспокойство заставляло ее возвращаться назад. Люди, приносившие воду, видели, как у нее вздрагивает кожа на боках, как она устало опускает голову, но все равно не ложится и не отходит. В ее глазах было то странное напряжение, которое трудно назвать человеческими словами. Она не могла объяснить, не могла показать рукой, не могла сказать: «Он там». Она умела только стоять и смотреть.
На третий день поиски стали особенно тяжелыми. Усталость накопилась у всех. Родные Остапа ждали в мучительном молчании, спасатели перебирали уже проверенные места, добровольцы снова уходили на тропы, где, казалось, ничего не осталось незамеченным. Надежда не исчезала, но становилась более хрупкой, осторожной, будто ее боялись произнести вслух. В такие часы люди начинают цепляться за любую деталь: обломанную ветку, след копыта, осыпавшийся камень, странное поведение животного. И именно эта деталь наконец оказалась самой важной.
К тому времени даже те, кто вначале относился к поведению кобылы как к странности, уже не спорили с очевидным. Слишком упорно она возвращалась к одному и тому же краю, слишком одинаково замирала, когда внизу шевелилась тень от облаков или срывался новый камешек. Взгляд Лады был прикован к глубине с такой напряженной уверенностью, что рядом с ней люди начинали говорить тише. Никто не мог спросить ее и получить ответ, но каждый чувствовал: животное не просто тоскует. Она будто держит пост, не имея права отступить, пока наверху наконец не поймут ее молчаливый знак. И чем дольше продолжалось это неподвижное дежурство, тем труднее было отделаться от мысли, что перед людьми стоит не испуганная лошадь, а единственный свидетель беды, отчаянно пытающийся быть услышанным…
