В доме было совершенно тихо, если не считать гудения холодильника внизу и редкого потрескивания дерева, оседающего под зимним холодом. Она снова и снова прокручивала в уме текстовое сообщение. «Она уже все подписала?». Не «Как ты держишься?», не «Ты в порядке?», даже не «Ты все еще ее любишь?». Сообщение звучало по-деловому, нетерпеливо, как будто кто-то ждет оформления документов, чтобы забрать посылку.
Екатерина смотрела в потолок почти до трех часов ночи. И где-то между истощением и унижением ее скорбь начала медленно менять форму. Она затвердела, стала острее, более сфокусированной. Месяцами она винила себя в распаде брака. Она думала: может, она слишком много работала, может, перестала стараться, может, стала эмоционально уставшей до такой степени, что Дмитрий больше не мог этого выносить. Женщин, подобных Екатерине, воспитывали так, чтобы в первую очередь искать причину в себе, когда что-то ломается.
Но, лежа в темноте, она начала вспоминать вещи по-другому. Дмитрий, настаивавший на рефинансировании ипотеки два года назад, потому что «время было удачное». Дмитрий, внезапно взявший на себя управление большей частью их инвестиций. Дмитрий, отговаривавший ее задавать вопросы, потому что «финансовые обсуждения тебя напрягают». В то время Екатерина интерпретировала это как уверенность. Теперь это выглядело гораздо больше похожим на контроль.
К шести утра она приняла решение. Впервые за почти восемь месяцев она отменила свою смену в больнице. Затем она дождалась, когда Дмитрий уедет на работу. Он спустился около семи тридцати, одетый в один из своих темно-синих костюмов, с тем же кожаным портфелем, которым пользовался годами. Выражение его лица было осторожным, отрепетированным.
Екатерина стояла у кухонного стола, наливая кофе, когда он вошел. «Доброе утро», — осторожно сказал он. Обыденность этого слова почти заставила ее рассмеяться. «Доброе». Дмитрий замялся: «Насчет прошлой ночи…» — «Я устала, Дима». Эта часть, по крайней мере, была правдой.
Он изучал ее лицо, пытаясь определить, насколько велик нанесенный ущерб. Екатерина сохраняла выражение лица ровным, измученным, нечитаемым. Годы работы в хирургии научили ее сохранять спокойствие, когда в нескольких сантиметрах от ее рук разворачивался хаос. «Я не хочу, чтобы мы делали все это еще уродливее, чем оно уже есть», — наконец сказал Дмитрий.
Екатерина посмотрела на него поверх края своей кофейной кружки. Эта фраза осталась с ней надолго после его ухода. Не «прости», не «я могу объяснить». Просто предупреждение, замаскированное под заботу.
В 8:15 Дмитрий вывел свой автомобиль со двора и исчез в направлении станции. Екатерина подождала еще десять минут, прежде чем подняться наверх, в его домашний кабинет. Ее пульс бился так сильно, что кончики пальцев онемели. В кабинете все еще слабо пахло одеколоном Дмитрия и принтерной краской…
