— Вторая часть будет распределена так, чтобы её нельзя было обнаружить простым запросом, — продолжил он. — Не буду грузить тебя деталями, но доступ будет только у тебя и у меня. Никаких домашних компьютеров, никаких облачных копий, никаких бумажек в ящике комода. Всё, что может стать следом, будет убрано.
Он постучал пальцем по той самой резной шкатулке, которую привёз с собой.
— Ключевые носители будут здесь, пока ты не решишь иначе.
Я слушала и чувствовала не азарт, а спокойную собранность. Будто передо мной не схемы движения денег, а карта эвакуации из горящего дома.
— А они? — спросила я. — Когда начнут искать?
Богдан усмехнулся без веселья.
— Не сразу. Сначала им выгодно, чтобы ты не отвечала. Они сами будут поддерживать легенду: мама отдыхает, мама плохо выходит на связь, мама что-то путает. Дадут тебе «потеряться» неделю, может, больше. Но как только обнаружат, что квартира продана, начнётся паника.
— К тому времени я буду здесь.
— Я бы предпочёл, чтобы ты уехала дальше, — сказал он. — Чем дальше, тем безопаснее.
— Нет. Я не хочу бежать так, будто виновата. Я хочу дождаться момента, когда они поймут, что мышеловка закрылась без них. Я хочу увидеть их лица.
Богдан долго смотрел на меня. В его взгляде было сомнение, но не осуждение.
— Это может быть опасно.
— Опасно было оставаться матерью для тех, кто видел во мне наследство, — ответила я. — Здесь хотя бы правила понятны.
Билеты на круиз лежали на столе. Глянцевые, яркие, с золотистым рисунком волны. Я взяла конверт, подошла к печке и открыла дверцу. Пламя лизнуло край бумаги. Сначала она выгнулась, потом почернела, съёжилась, превратилась в тонкую крошку. На мгновение на обугленном клочке ещё блеснули буквы рекламного слогана о незабываемом путешествии.
Путешествие действительно началось. Только курс выбрала я.
Первая неделя в доме Богдана прошла странно мирно. Я просыпалась от запаха хвои и сырой земли. Долго гуляла по лесной дороге, где под ногами пружинила прошлогодняя игла. Читала книги, которые откладывала «на потом» лет тридцать. Спала так глубоко, будто организм наконец поверил, что ему не нужно вскакивать от чужого звонка и ехать решать чужую беду.
О детях я старалась не думать. Вернее, я думала о них как о далёком процессе, запущенном где-то за стеной. Богдан звонил каждый день в одно и то же время. Его сообщения были короткими: средства поступили, переведены, размещены, документы зарегистрированы, всё чисто. Моя новая крепость обрастала стенами.
Штурм начался на восьмой день.
Назар и Марина сидели в переговорной дорогого агентства недвижимости. Позже Богдан пересказал мне эту сцену со слов знакомого юриста, а я видела её так ясно, будто сама стояла у стены. На столе перед ними наверняка стояли чашки кофе, тонкие папки, визитки, блестящий планшет. Они пришли не как наследники, нет. Они пришли как ответственные дети, вынужденные взять на себя заботу о пожилой матери.
Назар говорил уверенно. Это он умел.
— Мама в последние месяцы стала странной, — объяснял он риэлтору. — Мы долго не хотели поднимать вопрос, но врачи подтверждают: начались серьёзные проблемы. Она уехала в круиз, почти не выходит на связь. Мы опасаемся, что дальше ей понадобится постоянный уход.
Марина положила на стол синюю папку и тихо добавила:
— Нам очень тяжело, но квартиру придётся продать. Иначе мы не сможем обеспечить ей нормальное место, специалистов, присмотр. Мы ведь не для себя. Для мамы.
Слёзы у неё, наверное, стояли наготове. Марина всегда умела плакать вовремя, если дело касалось чужой уступки.
Риэлтор выслушал, кивнул с профессиональным сочувствием и сел к компьютеру.
— Давайте проверим объект по реестру. Адрес в старом центре, дом пять, квартира сорок два?
