— Ты всё в штыки воспринимаешь. Мы же просто хотим помочь.
Я тогда отмахнулась от тревоги. Назар редко предлагал помощь, если она не открывала ему какую-нибудь дверь. Но я снова сказала себе: «Сын волнуется. Не ищи плохого».
Потом пришла очередь Марины. Однажды она разбирала альбомы на нижней полке шкафа, якобы хотела выбрать старые фотографии для семейной рамки. Листала страницы медленно, а потом спросила так небрежно, будто речь шла о погоде:
— Мам, а завещание у тебя есть?
Я замерла с чашкой в руке.
— С чего вдруг такой вопрос?
— Да ни с чего. Просто документы лучше держать в порядке. Возраст всё-таки. Мало ли.
Я пошутила, что собираюсь жить ещё долго и всем им надоест ждать. Марина засмеялась, но глаза её остались внимательными. Она не думала о порядке. Она проверяла, насколько надёжно будущее наследство прикреплено к их именам.
Но настоящая трещина распахнулась за три недели до того ужина.
У меня закончились таблетки от давления. Я пошла в местную поликлинику за рецептом. День был промозглый, в коридорах толпились люди, пахло мокрой одеждой, лекарствами и чужим раздражением. Я вышла от терапевта, убрала рецепт в сумку и уже направилась к лестнице, когда увидела Марину.
Она стояла в дальнем конце коридора, возле двери с табличкой неврологического отделения. Рядом мелким шрифтом значилось имя профессора Корниенко, специалиста по возрастным нарушениям памяти. К нему записывались заранее, о нём говорили как о светиле. Деменция, когнитивные расстройства, старческая спутанность — всё это было его областью.
Что моя сорокадвухлетняя здоровая дочь делала у его кабинета?
Я сама не поняла, почему отступила за широкую колонну. Наверное, тело раньше ума почувствовало опасность. Марина говорила по телефону, прикрыв рот ладонью. Лицо у неё было сосредоточенное, деловое, совсем не такое, каким оно бывало при разговорах со мной.
Дверь кабинета открылась. Медсестра вынесла толстую синюю папку и передала её Марине. Та взяла документы, сунула под мышку, но папка на мгновение повернулась ко мне передней стороной.
Я увидела своё имя.
Крупно, чёрным по белому: «Амбулаторная карта пациента. Кравченко Оксана Степановна».
Я перестала слышать коридор. Люди проходили рядом, кто-то кашлянул, где-то хлопнула дверь, но всё это стало беззвучным. Передо мной была только синяя папка в руках моей дочери.
Марина быстро убрала её в сумку и пошла к боковому выходу. Она не оглянулась. А я ещё долго стояла за колонной, держась за холодный мрамор, потому что колени стали ватными.
Домой я возвращалась почти механически. Шла, переходила улицы, останавливалась на светофорах, открывала подъезд. В голове, как бухгалтерская ведомость, складывались строки: предложение Назара о доверенности, вопрос Марины о завещании, шутки про память, врач, папка, круиз. Каждая деталь вставала на своё место, и картина становилась такой ясной, что от неё нельзя было спрятаться.
Они готовили доказательства моей недееспособности. Им нужно было показать, что мать стала забывчивой, странной, неустойчивой. Потом отправить меня в путешествие, лишить связи, дать исчезнуть или вернуться сломанной, испуганной, удобной. А дальше — распоряжаться квартирой, счетами, жизнью, которую они считали уже почти своей.
Я пришла домой, сняла пальто, повесила его на крючок и села в кресло. Сердце билось ровно. Странно ровно. Не было истерики, не было слёз, не было даже желания позвонить им и спросить: «За что?»
Ответ был слишком прост. За квадратные метры. За деньги. За будущую выгоду.
Я взяла телефонную книжку Павла. На одной из последних страниц был номер, который я не набирала много лет. Бумага пожелтела, чернила немного расплылись. Я провела пальцем по фамилии, потом набрала.
Гудки тянулись долго. Наконец в трубке раздался хрипловатый, знакомый голос:
— Слушаю.
— Богдан Миронович? Это Оксана Кравченко. Жена Павла.
На другом конце наступила пауза.
— Оксана? Не ожидал услышать. Что-то случилось?
