По-настоящему слушал, не изображая сочувствия.
— Работа оставалась единственным местом, где я могла дышать, — продолжила Нина. — Он не запрещал мне работать, деньги были нужны. Но злился, что там я другая. Говорил, что меня держат из жалости, что я ничего не умею, что я строю из себя талантливую.
Она тихо хмыкнула.
— А меня там действительно ценили.
Собака поднялась, подошла к Нине и ткнулась носом в ее ладонь. Нина машинально погладила ее по голове.
— Я трижды пыталась уйти, — сказала она. — Первый раз через полтора года. Собрала вещи, пока его не было, уехала к подруге. Он приехал через несколько часов. Не ломился. Не кричал. Просто стоял под окнами и звонил. Потом написал, что без него я никто.
Она замолчала на мгновение.
— Я вернулась не потому, что поверила. Просто устала бояться.
Глеб не сказал ни слова.
— Второй раз был после того, как он разбил мой телефон. Я не ответила на звонок, потому что была в душе. Он швырнул его в стену. Тогда я заполнила заявление на развод, распечатала на работе, принесла домой и положила на стол.
Нина сжала кружку.
— Он прочитал, сложил лист и убрал в ящик. Сказал: «Ты этого не сделаешь». И оказался прав. Я не подала.
— Почему? — тихо спросил Глеб.
— Испугалась. Не столько его, сколько пустоты. Куда идти? Как жить? Что делать дальше?
Она опустила взгляд.
— А третий раз был полгода назад. Я сходила к юристу. Просто узнать, как все устроено. Мне объяснили, что развод возможен и без его согласия, что имущество можно разделить, что ничего невозможного нет. Я вышла оттуда с ощущением, будто впервые увидела дверь.
Она коротко вдохнула.
— А вечером он уже знал. Не знаю как. Может, кто-то видел. Может, он проверял телефон. В тот вечер было плохо. После этого я перестала пытаться.
За окном стемнело гуще. Лес жил своей отдельной жизнью: где-то стукнула птица, шевельнулись ветви, прошелестел сухой подлесок.
— А сегодня он достал ружье, — сказала Нина. — Из-за разговора в аптеке. Из-за пяти минут у кассы. Хотя, наверное, причина не в этом.
Она подняла глаза.
— Ему не нужна была правда. Ему нужно было право наказать.
Глеб встал, подошел к окну и несколько секунд смотрел на поляну. Потом повернулся.
— Вы понимаете, что сегодня все перешло границу?
— Да.
— И назад уже нельзя.
Это был не вопрос.
Нина тоже поняла это.
— Да, — повторила она.
Глеб вернулся к столу.
— Тогда будем думать, что делать дальше.
Собака вернулась к двери и снова улеглась на свое место. Нина посмотрела сначала на нее, потом на Глеба, потом на собственные ладони. Царапины уже подсыхали, земля из-под ногтей почти вымылась, боль стала глухой и далекой.
И вдруг она поймала себя на странной мысли: впервые за очень долгое время она сидит рядом с человеком и не ждет, что сейчас последует упрек. Не ждет резкого слова, насмешки, подозрения, холодного взгляда.
Просто сидит.
Просто разговаривает.
Это ощущение было почти забытым. Не ярким, не радостным — скорее тихим, осторожным, будто в ней проснулось что-то, что она давно считала мертвым.
Глеб отодвинул кружку, положил руки на стол. Нина заметила, что на его левой руке нет кольца. И даже следа от кольца нет — ни светлой полосы на коже, ни привычной отметины. Не женат. Или давно один.
Спрашивать она не стала.
— Домой вам нельзя, — сказал он.
Не как совет. Как очевидный факт.
— Понимаю.
— Сейчас он, скорее всего, уже вернулся в город. Не знаю, успокоился или нет, но физически он там.
— Он быстро отходит, — сказала Нина. — Только это не значит, что становится нормальным. Просто переключается. Может через час позвонить и спросить, где я, таким тоном, будто ничего не было. А потом все повторится.
Телефон лежал на столе экраном вверх. Нина взяла его и увидела три пропущенных звонка от Виктора. Первый — вскоре после того, как она сорвалась бежать через лес. Потом еще два, с небольшими промежутками.
— Три раза звонил, — сказала она.
— Перезванивать не нужно.
— Я и не собиралась.
Глеб кивнул.
— Тогда так. Сегодня остаетесь здесь. Утром отвезу вас в город. Здесь есть другая дорога, через лесные участки. На трассу выйдем далеко от того места, где он вас оставил.
— К Лиде, — сказала Нина. — Я поеду к подруге.
— Она примет?
