Но в глубине души она твердо знает одно. Пока у неё в руках есть винтовка, она не беззащитная жертва. Она — опасный охотник.
Следующие недели кардинально меняют жизнь Кати до неузнаваемости. Её официально переводят из вонючего общего барака в отдельную каптёрку при хозблоке. Это крошечная комната, два на два метра, без окон, но с маленькой печкой.
Ей выдают новый, почти целый теплый тулуп. Новые валенки, которые совсем не протекают. И неслыханная роскошь — настоящие меховые рукавицы.
Каждое морозное утро начинается с одного ритуала. Катя идёт в охраняемую оружейную комнату. Дежурный офицер под роспись выдаёт ей снайперскую винтовку и ровно пять патронов.
Только пять. Ни больше, ни меньше. «Вечером сдашь мне ровно пять гильз или свежие туши», — строго предупреждает дежурный.
«Потеряешь хоть одну гильзу — пойдёшь прямо в карцер». Катя молча кивает. Ей не нужно лишний раз объяснять цену каждого выстрела.
На фронте она могла лежать в сыром болоте двое суток. И всё это ради одного единственного нажатия на курок. Первый же выход в лес в новом статусе становится настоящей сенсацией.
Когда Катя проходит мимо хмурого строя женщин, отправляющихся на лесоповал, сотни глаз провожают её. В них читается жгучая смесь ненависти, зависти и страха. «Ишь барыня выискалась», — злобно шипит кто-то из задних рядов.
«Надзирательская подстилка». «Ссучилась наша снайперша». Катя на это никак не реагирует.
Она знает, что оправдываться сейчас абсолютно бесполезно. Настоящий авторитет добывается не пустыми словами, а реальными делами. Зимний лес встречает её долгожданной тишиной.
Той самой тишиной, которую она так любила до войны. Здесь нет ржавой колючей проволоки, нет матерных окриков конвоя, нет удушающей вони барака. Только чистый снег, высокие сосны и звериные следы.
Катя читает эту снежную книгу как простой букварь. Вот здесь прошёл заяц-беляк, запутывая свои следы. Вот прошла лисица, старательно мышковала.
А вот у ручья видны глубокие свежие провалы. Это крупный лось. В тот первый день она возвращается с богатой добычей.
Это молодой, но упитанный лось. Тяжёлую тушу ей приходится тащить на волокушах целых три километра. Мышцы дико ноют, сбивается дыхание, но Катя не останавливается.
Она победно входит в зону через ворота хозблока. Запах свежего мяса мгновенно разносится по ветру. Половину туши сразу забирает кухня охраны и лично капитан Ивашин.
Вторую половину, кости, голову и все потроха отправляют в общий котёл для заключённых. В тот памятный вечер баланда в бараке впервые за год пахнет мясом. Настоящим, жирным, густым наваром, а не гнилой мерзлой капустой.
Женщины едят молча и неистово жадно. Они вылизывают свои миски до кристального блеска. Никто не говорит ей спасибо, но шепотки про надзирательскую подстилку быстро стихают.
Желудок голодного человека — это самый честный судья. После отбоя дверь в каптёрку Кати тихонько скрипит. На пороге возникает Лютая.
Её рана от медведя неплохо заживает, но рука всё ещё висит на перевязи. За спиной у неё маячит одна из послушных шестёрок. В руках она держит какой-то свёрток.
«Не спишь, егерь». Голос Лютой звучит хрипло, но уже без прежней злобы. Катя сидит на узком топчане и тщательно чистит винтовку.
Оружие она должна сдать через час, но пока оно всё ещё у неё в руках. «Не сплю. Чего надо?»
«Дело есть». Лютая проходит внутрь и тяжело садится на деревянный ящик. «Бабы говорят, суп сегодня знатный был. Твоя работа?»
«Моя». «Добро». Лютая кивает своей шестёрке, и та осторожно кладёт свёрток на стол.
Там лежит пара тёплых вязаных носков. Шерстяных, хороших, самодельных. В зоне такие вещи на вес чистого золота.
«Возьми. Тебе по лесу шастать, ноги в тепле беречь надо. Это моя плата».
«И это знак». Лютая, смотрящая за бараком, официально признаёт новый статус Кати. Она больше не предательница, она — кормилец.
«Слушай сюда, Катя». Лютая переходит на тихий шёпот, наклоняясь ближе. «В зоне стало неспокойно. На днях новый этап пришёл с юга».
«Там бабы отчаянные, настоящие отмороженные. Им наши лагерные понятия до одного места. Главная у них — Крыса».
«Баба абсолютно бешеная, даже с заточкой спит. Она уже на моё место открыто метит. Но мне-то что?»
Катя методично протирает затвор промасленной тряпкой. «Я в ваши разборки не лезу. Ты теперь при хорошей должности, при винте».
Лютая смотрит на винтовку очень жадным взглядом. «Крыса на тебя тоже глаз положила. Ей твой ствол нужен, понимаешь? Она побег готовит».
Катя замирает. «Побег». Это слово, которое незримо висит в воздухе каждого лагеря.
Мечта идиотов. Зимой из дремучего леса за сотни километров от жилья бежать совершенно некуда. Это верное самоубийство.
«Пусть дальше мечтает», — сухо отрезает Катя. «Винтовку я ей ни за что не дам. А полезут — без раздумий стрелять буду».
«Они не спросят», — усмехается Лютая. «Они тебя или в лесу подкараулят, или в коптерке ночью придушат».
«Я своих предупредила, тебя трогать не велено. Но эти отмороженные. Будь очень осторожна, снайпер, спи вполглаза».
Лютая уходит, оставив в воздухе запах дешёвого табака и гнетущей тревоги. Катя задумчиво смотрит на носки. Подарок от вора — это всегда серьезный долг.
Теперь она крепко втянута в войну кланов. Хочет она того или нет. Проходит ещё один месяц.
Декабрь накрывает суровый лагерь белым снежным саваном. Стоят трескучие морозы под сорок. Птицы замерзают прямо на лету.
Ивашин настойчиво требует дичи. Он готовит роскошный новогодний банкет для начальственной проверки из столицы. Катя ходит в лес каждый божий день.
Она смертельно устала. Лицо обветрило до черноты, руки все в мозолях. Но она всё равно чувствует себя живой.
Однажды во время охоты она забредает значительно дальше обычного. Километров за семь от зоны, в глухой нехоженый распадок. Там, среди поваленных бурей елей, она натыкается на странные следы.
Это не звериные следы. Это глубокая лыжня. Самодельные широкие лыжи, снизу подбитые шкурой.
Следы ведут в сторону заброшенной избушки лесорубов. Катя — опытный разведчик. Любопытство и профессионализм берут верх над осторожностью.
Она крадется по чужому следу, идеально сливаясь с местностью. Белый маскхалат делает её практически невидимой. У старой полуразвалившейся избушки она замечает движение.
Там находятся двое мужчин. Не в лагерных бушлатах, а в гражданской одежде, хоть и потрёпанной. У одного за плечом висит охотничье ружье, у другого — вражеский автомат.
Это беглые. Или матерые бандиты с воли. Катя бесшумно залегает в сугроб.
Расстояние примерно двести метров. Ветер боковой, довольно слабый. Она в оптику видит, как мужчины что-то прячут под полом старой избушки.
Это ящики. Тяжёлые зелёные армейские ящики. Там явно оружие, продукты и взрывчатка.
Катя четко понимает: это не просто временный схрон браконьеров. Это укрепленная база и серьезная подготовка. Она тихо, по-пластунски отползает назад, стараясь не оставить предательских следов.
Сердце гулко колотится где-то в горле. Если они её сейчас заметят — это верный конец. С армейской винтовкой против скорострельного автомата на короткой дистанции шансов слишком мало.
Вернувшись в зону, Катя не идёт с официальным докладом к Ивашину. Что-то внутреннее её останавливает. Срабатывает интуиция.
Если она скажет про бандитов, Ивашин поднимет громкую тревогу и начнёт прочёсывать лес. Её, как штатного егерея, пустят впереди под пули. А если бандиты вдобавок связаны с кем-то из продажной охраны?
