«Жить захочешь, и не так раскорячишься», — мрачно бурчит Катя, отряхивая старый бушлат от налипшего снега. «Лютую лучше посмотрите. Жива она там вообще или нет?»
Остальные женщины начинают робко выползать из своих укрытий. Они смотрят на Катю уже не как на слабую жертву. И даже не как на обычного человека.
Они смотрят на неё со священным, почти первобытным ужасом. Убить огромного медведя-шатуна одним единственным выстрелом. Сделать это навскидку, из чужой, клинящей винтовки — это не просто слепая удача.
Это высшее мастерство, которое здесь, в суровом лесу, ценится значительно выше золота. Лютая наконец-то приходит в себя. Она тяжело сидит в снегу, инстинктивно держась за разодранное плечо.
Густая кровь обильно сочится сквозь пробитый ватник. Её глаза, обычно такие наглые и злые, сейчас полны только боли и непонимания. Она прекрасно видела, как новенькая Катя стреляла.
Она видела, как замертво упал зверь, который неотвратимо шёл её убивать. «Ты…» — надсадно хрипит Лютая. — «Зачем?»
Катя спокойно подходит к ней и присаживается на корточки. Внимательно осматривает рваную рану. «Жить будешь уверенно. Кость абсолютно цела, мясо со временем заживёт».
«Зачем спасла?» — упрямо повторяет Лютая, не отрывая взгляда от глаз Кати. «Я же тебя сегодня кончить хотела. Сейчас бы лежала я там мёртвая, а ты бы…»
«Я не ты», — коротко и жёстко отрезает Катя. «Я людей не убиваю без веской причины. А дикий зверь — он наш общий враг».
В этот напряженный момент к ним подбегает старший конвоир. «А ну разошлись быстро! Строиться! Заключенная Мельникова, живо ко мне!»
Катя медленно встаёт. Она отчётливо понимает, что именно сейчас решается её дальнейшая судьба во второй раз. Они вполне могут доложить начальнику, что она дерзко напала на конвоира и отняла казенное оружие.
Тогда её неминуемо ждет ледяной карцер и новый трибунал. Или быстрый расстрел за попытку вооруженного бунта. Конвоир долго смотрит на неё, а потом переводит взгляд на убитого медведя.
Медведь — это отличное свежее мясо. Очень много питательного мяса. И ценная теплая шкура.
Начальник колонии Ивашин очень любит такие шкуры. А ещё он очень любит, когда у него на участке нет чрезвычайных происшествий. «Значит так, бабы!» — авторитетно говорит конвоир, значительно понизив голос.
«Медведя метко завалил рядовой Петров. Завалил героически, и тем самым спас всю бригаду. Всем всё ясно?»
Женщины в строю молча и покорно кивают. Никто из них не хочет лишних проблем. «А ты, Мельникова…» — он неуверенно мнётся, подбирая подходящие слова.
«Ты — это… В общем, иди дальше работай. И чтоб от тебя ни звука».
Катя коротко кивает. Она отлично понимает этот специфический язык. Негласная сделка успешно состоялась.
Она благополучно дарит им красивую легенду и гору мяса. Они взамен дарят ей право на жизнь. Вечером, когда уставшую бригаду ведут обратно в зону, Лютая впервые не идёт впереди всех.
Она тяжело плетётся в самой середине, сильно опираясь на плечо одной из своих верных шестёрок. Проходя мимо Кати, она заметно замедляет шаг. «Должок за мной, снайпер!» — очень тихо произносит она.
«Это должок кровный, я его запомню». Катя ничего не отвечает на эти слова. Она просто смотрит на холодное заходящее солнце.
Сегодня она одержала победу дважды. Победила верную смерть в образе дикого зверя. И победила смерть в образе жестокого человека.
Но её главное испытание всё ещё впереди. Слухи в закрытой зоне распространяются значительно быстрее ветра. Уже завтра о её невероятном выстреле будет знать вся колония, включая капитана Ивашина.
А он совсем не тот человек, который любит героев. Особенно тех, которых он не может полностью контролировать. Поздним вечером в бараке происходит нечто поистине неслыханное.
Когда дежурные приносят скудную баланду, Лютая, туго перевязанная чистыми тряпками, тяжело встаёт со своего места. «Слышь, шалавы!» — громко кричит она на весь притихший барак. «Снайпершу теперь не трогать!»
«Кто её хоть пальцем заденет, лично глотку перегрызу. И пайку ей выдавайте двойную. Из моего личного фонда».
Одна из покорных шестёрок молча ставит перед Катей заветную миску с лишним куском хлеба. И, что самое удивительное, с изрядным куском хорошего варёного мяса. Видимо, мясо достали из богатой посылки самой Лютой.
Катя неотрывно смотрит на эту еду. Её пустой желудок невольно сводит болезненным спазмом. Она не ела нормально уже целую неделю.
Уязвленная гордость говорит «откажись». Голод и холодный разум настойчиво говорят «бери». Это совсем не унизительная подачка, это дань уважения.
Это открытое признание её силы. Она молча берёт кусок хлеба. «Спасибо», — ровно говорит она, прямо глядя Лютой в глаза.
Та лишь как-то криво усмехается. Затем молча отворачивается к бревенчатой стене. А примерно через час хлипкая дверь барака открывается с сильным грохотом.
На пороге уверенно стоит дежурный офицер. «Заключённая Мельникова. На выход. Со всеми вещами».
По огромному бараку тревожно проносится тихий шёпот. С вещами на выход глубокой ночью. Это обычно крайне плохой знак.
Или тяжелый этап, или холодный карцер, или расстрел. «Куда?», — спокойно спрашивает Катя, спуская затёкшие ноги с жестких нар. «К начальнику колонии».
Капитан Ивашин лично желает видеть «героя прошедшего дня». Катя физически чувствует, как внутри неё всё сжимается от недоброго предчувствия. Ивашин всё узнал.
Охранники всё-таки не смогли удержать длинный язык за зубами. Или кто-то из своих банально настучал. Она молча надевает старый бушлат, берёт свой тощий потертый вещмешок и выходит в морозную ночь.
Просторный кабинет Ивашина встречает её приятным теплом. А также одуряющим запахом вкусного жареного мяса. На столе стоит большая тарелка с парной медвежатиной.
Той самой медвежатиной. Ивашин вальяжно сидит в мягком кресле, расстегнув тугой воротник кителя. На столе прямо перед ним лежит та самая армейская винтовка.
Оружие, из которого так метко стреляла Катя. «Заходи, Мельникова», — говорит он подозрительно мягко, даже слишком мягко. «Садись, не стесняйся, угощайся. Это твоя личная добыча».
Катя неподвижно стоит у закрытой двери. «Я не голодна, гражданин начальник». «Садись, я сказал!» — голос Ивашина мгновенно теряет бархатность и становится стальным.
Катя осторожно садится на самый край жесткого стула. Ивашин по-хозяйски берёт винтовку и громко передёргивает затвор. «Петров мне доложил, что сам убил огромного медведя».
«Но я лично посмотрел на свежую тушу. Выстрел пришелся точно в глазное яблоко. Дистанция с пятидесяти метров».
«Петров с десяти метров в сарай не попадёт, он косой, как мартовский заяц. А вот ты у нас настоящий снайпер. Сорок три врага, так было в деле?»
Он медленно направляет вороненый ствол прямо на Катю. «Ты самовольно взяла оружие конвоя. По закону военного времени это расстрел».
«Но ты при этом спасла жизни людей. И отличного мяса лагерю добыла. Очень вкусного мяса».
Он плавно опускает тяжелую винтовку. «Мне больше не нужны лесорубы, Мельникова. Лесорубов у меня здесь тысячи. Мне нужны уникальные таланты».
«Завтра же пойдёшь в нашу хозяйственную бригаду. Будешь штатным егерем». Катя буквально не верит собственным ушам.
Должность егеря — это относительная свобода, это легальное оружие. Но всегда есть скрытые условия. Ивашин резко наклоняется вперёд, его лицо оказывается в сантиметре от её лица.
В его темных глазах плещется ледяная пустота. «Ты будешь регулярно охотиться не только на лесных зверей. Иногда из отдаленных лагерей бегут опасные люди, и их нужно возвращать».
«Или жестко останавливать. Если ты откажешься, пойдёшь под трибунал за вооруженное нападение на конвоира. Выбирай, меткий снайпер».
«Выбирай: сытая охота или верная смерть». Кабинет начальника колонии Ивашина погружён в мрачный полумрак. Свет от настольной лампы выхватывает из темноты лишь его сильные руки.
Эти руки играют с затвором винтовки. Напротив — бледное напряжённое лицо Кати. Воздух густой, тяжёлый, пахнет дорогим табаком и жареным мясом.
Этот запах буквально сводит с ума голодный желудок заключённой. «Охота или смерть», — веско повторяет Ивашин. В его голосе звучит не вопрос, а окончательный приговор.
Катя напряженно молчит несколько долгих секунд. В голове лихорадочно проносятся варианты. Отказаться — значит пойти под трибунал за нападение на конвоира.
Это неминуемый расстрел. Согласиться — значит стать человеком, работающим на ненавистную администрацию. В любой зоне таких ненавидят, презирают и при первой возможности режут.
Но есть важный нюанс. Егерь — это не подлый стукач. Егерь — это вольный человек с оружием, человек, который приносит свежую еду.
А хронический голод в лагере — это самый страшный враг. Он страшнее любого авторитетного вора в законе. «Я буду охотиться, гражданин начальник», — наконец произносит Катя, глядя ему прямо в глаза.
«Только на зверя. Лось, кабан, бурый медведь. Если очень надо, волков отстреливать буду, чтоб казенную скотину не драли».
«Но на живых людей я не охочусь. Я бывший солдат, а не лагерный палач». Ивашин холодно усмехается.
Он вальяжно откидывается в кресле, и винтовка в его руках перестает смотреть в грудь Кати. «Ох уж эти принципы», — тянет он с явной издёвкой. «Люблю таких принципиальных».
«Они всегда ломаются с самым громким хрустом. Ладно, Мельникова. Пока пусть будут только звери».
«Мне нужно много мяса. Охрана сильно голодает, рабочие показатели падают. Будешь давать двойную норму по дичи — будешь жить как настоящая королева».
«Не будешь справляться — отправлю обратно на морозный лесоповал. Прямиком к твоей новой подруге Лютой. Только уже без спасительной винтовки».
Опасная сделка заключена. Катя медленно выходит из кабинета, чувствуя, как по спине течёт холодный пот. Она только что продала часть души, чтобы банально выжить….
