Тишина. Долгая, оглушающая тишина, в которой Оля слышала только собственное сердце. Оно билось так часто, что казалось, вот-вот разорвётся. Катя обняла её сзади за плечи, Корнеев и Рябов оба уже стояли, опираясь на двери машины, и смотрели в сторону домика. Между ними и домиком — лес, сосны, тропинка.
— Объект под контролем. — Внезапно прорезался голос в рации. — Один задержан. Второй — попытка сопротивления. Обезврежен. Мы внутри. Идём вниз.
Минута.
— Состояние фигуранта? — резко спросил Корнеев.
— Пока в подвале не были. Заходим.
Оля сжала руку Кате так, что у той побелели пальцы.
— Объект найден. — Голос в рации стал тише, осторожнее. — Воронцов Андрей Михайлович. Жив. Ранен. Состояние сложное, но стабильное. Срочно нужна скорая. Передаю координаты.
Оля разрыдалась. Громко, без оглядки, как уже больше суток не позволяла себе. Катя плакала рядом и гладила её по волосам. Сергей Петрович, обычно невозмутимый, отвернулся к окну. И Оля краем зрения увидела, что и он смахнул что-то с глаз. Корнеев, не теряя ни минуты, вызвал скорую. Две машины, реанимобиль и обычную, на всякий случай.
Через пятнадцать минут они подъехали к домику. Оля выскочила из машины ещё до того, как та полностью остановилась. Её никто не удерживал. Корнеев только велел старшему пропустить. Она вбежала в дом. В подвале было сыро, пахло плесенью и чем-то ещё, кислым, застоявшимся, страшным. По узкой лестнице она спустилась вниз и увидела его. Андрей сидел на полу, привалившись спиной к холодной стене. Один из медиков уже накладывал ему повязку на голову. Над бровью у него была глубокая рана, видимо, от удара. На щеках, на скулах — синяки. Губы потрескались. Руки были связаны за спиной, и медики только что разрезали верёвки. Он был очень бледный, очень худой, как будто за эти двое суток прошло несколько недель. Одежда грязная. Но глаза — те же. Те самые глаза, в которые она смотрела восемь лет каждый вечер.
— Олюшка, — тихо сказал он, увидев её.
Она опустилась перед ним на колени, обхватила его лицо ладонями, целовала разбитые губы, лоб, щеки. Опять губы. Не могла остановиться. Слёзы капали ему на лицо, и он тоже плакал. Тихо, без всхлипов, как могут плакать сильные мужчины, у которых был очень тяжёлый час.
— Я знал, что ты придёшь, — прошептал он. — Я очень этого ждал.
Медик мягко положил Оле руку на плечо:
— Ольга Сергеевна, нам надо его поднимать наверх, срочно. Состояние не критическое, но с травмой головы и обезвоживанием тянуть нельзя. Вам в больницу с нами?
— С вами, — твёрдо сказала Оля.
Андрея вывели наверх, аккуратно, на носилках. Его положили в реанимобиль. Оля села рядом. Она держала его за руку всю дорогу до больницы, и эта рука, такая знакомая, такая родная, такая холодная сейчас, постепенно становилась всё теплее. Андрей закрыл глаза, но не отпускал её ладонь. В больнице его сразу же забрали в реанимацию. Для обследования, для капельниц, для рентгена. Оля сидела в коридоре и ждала.
Через два часа к ней вышел врач. Мужчина лет пятидесяти, с усталым, добрым лицом.
— Ольга Сергеевна, серьёзных повреждений нет. Сильное обезвоживание, ушиб мягких тканей головы, ссадины, ушибы рёбер, без переломов. Психологически, конечно, шок, но он сильный, держится. Сейчас он спит. Мы дали ему капельницу с физраствором и лёгким успокоительным. К утру будете с ним разговаривать. Идите домой, отдохните. Здесь дежурит охрана, я обещаю: к нему никто не подойдёт без вашего ведома.
— Спасибо, — Оля едва выговорила это слово.
Катя, ждавшая её всё это время в коридоре, обняла её.
— Пошли, родная, Машенька тебя ждёт.
Дома Машенька не спала, хотя было уже поздно. Сидела с бабушкой на кухне и складывала из бумаги цветы. Олина мама учила её этому в детстве и теперь учила внучку. Увидев маму, Машенька соскочила со стула и побежала к ней.
— Мам, а где папа?
Оля присела перед дочкой, обняла её.
— Папа в больнице, солнышко. Ему нужно немного отдохнуть и подлечиться. Завтра ты сможешь его увидеть.
— А он скоро домой?
— Скоро, родная, очень скоро.
Машенька задумалась, подняла серьёзные глаза.
— Мам, а у него с тётей Цифрой всё хорошо получилось?
Оля впервые за долгое время засмеялась, сквозь слёзы, тихо:
— У него всё получилось, моя хорошая. Он всё сделал как надо.
Эту ночь Оля спала впервые за двое суток нормально, глубоко и спокойно. Машенька свернулась клубочком рядом, и Оля чувствовала её тёплое дыхание у себя на щеке.
Утром она поехала в больницу одна. Андрей уже сидел на кровати, чуть лучше выглядел, хотя синяки и ушибы никуда не делись. Когда она вошла в палату, он улыбнулся. Той самой улыбкой, которую она помнила со времён их знакомства. Она просто села к нему, обняла, и они долго-долго молчали. Потом он начал рассказывать, тихо, по порядку, не торопясь. Она задавала только короткие вопросы. Самое главное — как его взяли.
Утром, в позапрошлый день, он шёл к Сергею Петровичу с очередной партией материала. На улице, у самого подъезда детектива, к нему подъехал чёрный микроавтобус. Двое вышли. Один сразу ударил его по голове. Он успел только крикнуть: «Сергей!». Но Сергея Петровича в тот момент дома не было. Он был на встрече с Рябовым в другом конце города. Андрея запихнули в микроавтобус, отвезли в Кедрово, два дня держали в подвале. Сначала просто запугивали, потом били.
Потом перевезли в Сосновку. Требовали, чтобы он рассказал, кому передал материал и что именно передал. Он молчал. Потом придумал историю про банковскую ячейку. Они купились. Но решили перестраховаться, перевезти его в другое место, на случай, если адрес засветится. Перевезли в Сосновку. Утром следующего дня один из охранников, самый молодой, видимо неопытный, оставил телефон в кармане куртки, висевшей на стуле. Андрей дотянулся, вытащил телефон, набрал её номер. Успел. Потом телефон у него отобрали, ударили ещё раз. Бить перестали только тогда, когда поняли, что у них есть имена и адреса в банке. Стали ждать инструкций от Брагина. А ночью пришёл приказ перевозить ещё раз.
— А кто давал приказы? — спросила Оля.
Андрей улыбнулся:
— Эдик. Сам Брагин. Я слышал, как он по громкой связи разговаривал. Он не знал, что я слышу. Думал, там, в подвале, меня не достать. А я слышал. И запомнил его слова. И ещё слова других людей, которые ему отвечали.
— Каких других? — спросила Оля.
— Тех, у кого позывной первый и второй. Это его кураторы. Из управления и из прокуратуры. Те самые. Они между собой всё это обсуждали. Что делать со мной? Что делать с тобой? Что делать с Павлом?
— А Павел… — Оля схватила его за руку. — Что с Павлом?
