Девушка молчала, смотрела на него недоверчиво. Потом обернулась, сказала кому-то в глубине избы. «Феврония, тут мужик, говорит — охотник».
Послышались шаги. К двери подошла другая женщина. Постарше, лет двадцати семи.
Лицо строгое, красивое, с правильными чертами. Глаза темные, умные. Одета в длинный сарафан, волосы под платком.
«Здравствуй, человече!» — сказала она ровно. «Я Феврония, а это Дуня. Заходи, коли с миром».
Максим вошел. Изба просторная, чистая. Пахла хвоей, медом, воском.
В красном углу иконы, старые, потемневшие. Лампадка горит. За столом сидели еще две женщины.
Обе молодые. Одна в белом платке, худая, с тонкими пальцами. Вторая полнее, румяная, с добрым лицом.
Обе смотрели на Максима настороженно. Феврония кивнула на лавку. «Садись».
«Это Агафья, — показала на худую. — А это Настасья». «Мы тут живем, вчетвером».
Максим сел, снял шапку. Оглядел избу. Все старинное, как в музее.
Прялка в углу, ткацкий стан, полки с книгами старопечатными. На полках банки с вареньем, медом, травами сушеными. Чисто, небогато.
«Вы кто будете?» — спросил Максим. «Староверки», — Феврония кивнула. «Поморского согласия».
«Отцы наши из Выговской пустыни родом. Прадеды еще при старом церковном расколе в леса ушли. Мы здесь скит держим».
Максим понял. Староверы, старообрядцы. Те, кто от церковной реформы в семнадцатом веке откололись, в леса ушли.
По старым обрядам живут. В северных лесах их много было. Но после революции светские власти гнали, закрывали скиты, арестовывали.
Прежний правитель особенно лютовал. Максим слышал, что в пятидесятых годах новая волна гонений прошла. Очередная государственная антирелигиозная кампания.
«Одни живете?» — спросил он. «Без мужиков?» Феврония опустила глаза.
«Одни. Мужики у нас были. Отцы наши, братья».
«Всех в 1955 году забрали. Органы пришли. Скит разорили».
«Мужчин увезли. Дали по пять лет. В лагерях они теперь».
«Старики у нас были. Отец Пантелей, матушка Анфиса, матушка Марфа. Померли в 1956 и 1957».
«Остались мы, четыре девки. Живем как можем». Максим молчал.
Смотрел на четырех женщин. Молодые все, красивые. Живут в глуши, одни, без мужчин.
Три года уже. Как они выживают? «Чем кормитесь?» — спросил он.
Настасья ответила. Голос у нее был мягкий, певучий. «Огород садим, ягоду, грибы собираем».
«Мед у нас, пчелы в колодах. Корову держали, да волки зарезали зимой. Кур держим, хлеб сами печем из муки, что запасли».
«Мука кончается. Будем лепешки из желудевой муки стряпать. Знаем как, прадеды учили».
Агафья добавила тихо: «Молимся много, Господь не оставляет». Максим кивнул. Достал флягу с водой, попил, поставил на стол.
Феврония принесла ковш с квасом, хлеб ржаной, мед в глиняной плошке. «Вкуси, путник, хлеб-соль». Максим поел.
Квас хороший, кислый, хлеб душистый, мед темный, густой, гречишный. Женщины сидели молча, смотрели на него. Максим чувствовал их взгляды, неловко было.
Доел, вытер рот рукой, встал. «Спасибо за хлеб-соль, пойду, далеко мне еще». Феврония встала тоже.
«Подожди, Максим, мне слово до тебя есть». Максим остановился. Феврония подошла ближе, посмотрела ему в глаза.
«Ты женат?» Максим опешил. «Был, развелся, жена в город ушла, три года назад».
«Один теперь». Феврония кивнула. «Дети?»
«Не было». Феврония помолчала, потом тихо сказала. «Максим, нам нужна помощь, божья помощь».
«Мы тут вчетвером, без мужика, три года уже. Скит наш вымирает, мы последние. Если мы помрем, род наш прекратится».
«Триста лет предки наши в лесах жили, веру хранили, а мы последние». Максим молчал, не понимал, к чему она клонит. Феврония продолжала.
«Нам нужен мужик, чтобы род продолжить, детей родить. Ты понимаешь?» Максим понял.
Кровь отлила от лица. «Вы что, предлагаете?» Феврония смотрела прямо, не отводя глаз.
«Останься с нами, будь нам мужем. Всем четверым, по очереди, как Бог велит. Мы родим тебе детей, род продолжим, скит восстановим».
«А ты будешь с нами жить, хозяйством заниматься, охотиться. Мы тебя обихаживать будем, кормить, одевать, любить. Все по-честному, по совести».
Максим стоял как громом пораженный. Четыре женщины смотрели на него. Феврония строго, Агафья робко, Настасья с надеждой, Дуня с любопытством.
Они серьезно предлагают ему стать мужем для всех четверых, родить детей, жить с ними. Максим попятился к двери. «Вы с ума сошли? Я не могу, это же… Как это?»
«Четыре жены — это грех!» Феврония покачала головой. «В Писании сказано, плодитесь и размножайтесь».
«Царь Давид имел жен много и Соломон. Бог не осудил, а у нас нужда, род спасти надо. Бог простит, коли ради жизни».
Максим мотнул головой. «Не могу, извините, это безумие». Он развернулся, вышел из избы, быстро пошел к лесу.
Оглянулся, Феврония стояла на крыльце, смотрела вслед, не окликала. Максим углубился в лес, шел быстро, почти бежал. Сердце колотилось.
Четыре женщины. Молодые, красивые. Предлагают себя, всех четверых, родить детей, жить с ними.
Это же мечта любого мужика. Но как это? Он же не мусульманин, не султан.
Как с четырьмя жить? И потом, он же охотник, вольный человек, лес его дом. Зачем ему семья, дети, хозяйство?
Он же от этого всего сбежал три года назад, когда жена Галина ушла. Зачем снова в ярмо лезть? Но пока шел, думал.
Вспоминал лица женщин. Феврония, строгая, умная. Агафья, тихая, нежная.
Настасья, добрая, румяная. Дуня, молодая, любопытная. Все красивые, все одинокие.
Живут в глуши, одни, без защиты, без мужика. Три года уже. Как они выживают?
Волки есть, медведи, люди бродячие. Одним женщинам опасно. И потом, они правы.
Род их вымирает. Триста лет староверы в лесах жили, веру хранили. А теперь последние четыре девки.
Если они помрут, все, конец, никого не останется. Разве это правильно? Максим остановился.
Стоял, думал, потом развернулся, пошел обратно к избе. Но чтобы понять, почему он принял решение, которое принял, надо знать его историю. Кем он был?
