Начался тотальный обыск. Надзиратели методично переворачивали матрасы, вытряхивали скудные пожитки из тумбочек. Трещала разрываемая ткань, звенели железные кружки о бетонный пол. Это был не плановый осмотр, а целенаправленный шмон по конкретной наводке.
Тяжелые шаги остановились прямо за спиной Анны. Знакомое неровное дыхание коснулось затылка. Савельев. Он обошел ее сбоку, сжимая в изувеченной руке длинный металлический щуп.
Сержант не стал осматривать тумбочку. Он сразу подошел к верхней шконке Анны. Острый конец щупа с противным звуком распорол полосатую ткань казенного матраса. В воздухе закружились комки слежавшейся серой ваты.
Савельев сунул руку в образовавшуюся дыру. На его лице играла торжествующая, кривая улыбка. Он заранее знал, что именно должен там найти. Через секунду его пальцы извлекли из ваты аккуратный сверток из промасленной ветоши.
— Что тут у нас? — Савельев медленно развернул тряпку перед лицом понятого прапорщика.
В ветоши лежал тяжелый, идеально заточенный кусок арматуры. На рукояти была плотно намотана черная изолента. Классическая лагерная заточка. Статья за хранение холодного оружия и немедленное водворение в штрафной изолятор.
Анна смотрела на кусок заточенного железа абсолютно пустым взглядом. Это была не ее заточка. И титановый карабин все еще лежал в потайном кармане ее куртки. Савельев сделал свой следующий ход в этой долгой позиционной войне.
— Соколова. Руки за спину, — голос сержанта звенел от предвкушения долгожданной расправы.
Лязгнул металл наручников. Стальные браслеты больно впились в запястья. Овчарка хрипло зарычала, натягивая кожаный поводок. Дверь барака распахнулась, впуская внутрь колючий морозный ветер и беспросветную ночную темноту.
Стены штрафного изолятора дышали первобытным холодом, пробирающим до самых костей. Бетонный пол покрывал тонкий слой колючей изморози, поблескивающей в тусклом свете зарешеченной лампы. Анна делала четыреста двадцатое приседание, монотонно отсчитывая ритм. Мышцы ног горели огнем, разгоняя густую кровь по замерзшим венам и не давая телу оцепенеть.
Воздух пах аммиаком, сырой плесенью и ржавым железом. С каждым выдохом изо рта вырывалось облако густого белого пара, мгновенно растворяясь во мраке камеры. Трое суток в бетонном мешке без верхней одежды стирают грань между днем и ночью, оставляя лишь физиологию. Сухой, резкий лязг дверного засова заставил ее остановиться и выпрямить спину…
