Этого оказалось достаточно.
Первые недели дома были странными. Не плохими. Именно странными.
Они оба привыкли жить в одиночестве. Мирослава — в своей собранной, сдержанной тишине. Остап — в многолетнем отсутствии постоянного места. Теперь им нужно было учиться существовать в одной квартире, на одной кухне, слышать чужие шаги за стеной и не воспринимать присутствие другого человека как вторжение.
Они вставали рано. Пили чай на маленькой кухне. Иногда разговаривали. Иногда молчали. И молчание постепенно переставало быть неловким.
Остап начал читать. Сначала подаренную книгу. Потом попросил что-нибудь посложнее. Мирослава принесла старые учебники по механике, которые остались у нее со студенческих времен. Он читал медленно, делал карандашные пометки на полях — аккуратно, мелким ровным почерком.
Однажды Мирослава вернулась после ночного дежурства и увидела на кухонном столе схему. От руки, с пояснениями, линиями, расчетами. Какой-то механизм, нарисованный так уверенно, будто чертежная память жила в пальцах отдельно от травмированной головы.
Она долго смотрела на лист.
Руки помнят.
Даже когда память отказывает, руки иногда продолжают знать.
Вечерами они разговаривали.
Остап рассказывал о годах скитаний. Не всё. Там оставались провалы и темные пятна. Разные города. Случайная работа. Разгрузка машин, уборка, сторожка на складе. Зимы, когда он едва не замерзал. Ночлежки. Улицы. Голод.
— Я пил, — сказал он однажды. — Не постоянно. Но пил. Чтобы не думать.
— Когда перестал?
— Лет пять назад. Понял, что обмен невыгодный. На несколько часов легче, потом хуже.
— Хорошо, что понял.
— Поздно.
— Лучше поздно.
Он посмотрел на нее.
— Ты всегда так говоришь? Коротко и как скальпелем?
— Почти всегда.
— Людям рядом с тобой тяжело?
Мирослава задумалась.
— Людей рядом было мало.
Он помолчал.
— Теперь есть.
Она подняла на него глаза.
— Теперь есть, — согласилась она.
Проверка, которую вел Игорь Павлович, двигалась медленно. Слишком давно всё случилось. Документы частично исчезли. Свидетели разъехались, умерли, забыли или предпочитали не вспоминать.
Остап дал официальные показания через три недели после выписки. Мирослава сидела рядом, как он попросил. Он говорил долго, с паузами. Иногда уточнял: «Это помню точно», «Здесь провал», «Вот этого не знаю». Следователь записывал спокойно и не торопил.
Человек в хорошем пальто больше не появлялся.
Игорь Павлович сказал, что после фиксации его визита и начала проверки он, вероятно, решил не рисковать. Это не означало, что справедливость наступит быстро или вообще наступит. Но непосредственная угроза, по крайней мере, отступила.
— Справедливости может и не быть, — сказал Остап однажды вечером. — Двадцать пять лет. Бумаги. Сроки. Люди.
— Может, — ответила Мирослава.
— Тебя это не бесит?
Она подумала.
— Бесит. Но долго злиться невыгодно. Силы уходят.
— Ты всегда считаешь силы.
— Приходится.
Алину выписали через месяц после операции. Анализы были хорошими, снимки чистыми, восстановление шло лучше ожидаемого.
Перед выпиской Надежда пришла к Мирославе. Уже не с дрожащими руками, не с деньгами, не с безумным страхом в глазах. Просто пришла и сказала:
— Алина каждый день спрашивает про вас. Говорит: тетя-доктор меня починила.
Мирослава улыбнулась.
— Передайте ей, что она сама справилась. Я только немного помогла.
Надежда покачала головой.
— Вы так говорите, потому что вам так проще. А я знаю, что другие отказались. Они имели право. И вы имели. Но вы не отказались.
Мирослава молчала.
— Почему? — спросила Надежда.
Мирослава ответила не сразу.
— Потому что передо мной была девочка, которая не должна была умереть из-за того, что взрослые испугались испортить показатели.
Надежда кивнула. Больше ничего не сказала. Но у двери оглянулась, и ее взгляд был красноречивее благодарностей.
В феврале Остап начал ходить на консультации в местное техническое учебное заведение.
Это вышло почти случайно. Один преподаватель увидел его схемы, которые Мирослава как-то взяла на работу, чтобы показать знакомому. Схемы пошли дальше. Потом преподаватель попросил телефон. Они поговорили час. Затем еще раз. Потом Остапа пригласили на кафедру — просто пообщаться со студентами о конструировании и инженерном мышлении.
Он вернулся оттуда другим.
Не внешне. Внешне он оставался тем же: худой, немногословный, немного медленный после болезни. Но внутри будто включился свет. Какая-то часть, долгие годы существовавшая только как потеря, снова нашла работу.
— Тебе понравилось, — сказала Мирослава вечером.
— Да.
— Студенты?
