— Умные. Ленятся, но умные. Один такой вопрос задал, что я не сразу ответ нашел.
Он помолчал.
— Хорошо, когда тебя ставят в тупик. Значит, еще не всё в голове заржавело.
Мирослава смотрела на него.
— Ты другой, когда говоришь об этом.
— Какой?
— Живой.
Он долго смотрел в кружку.
— Ты тоже живая, когда говоришь об операциях.
Она не ответила. Но запомнила.
Весной случился разговор с Валентином Богдановичем.
Мирослава потом мысленно называла его именно так — «разговор». Без уточнений. Так проще было не придавать ему лишнего веса, хотя вес он имел.
Валентин поймал ее в коридоре между сменами.
— Есть минута?
— Есть.
Он выглядел непривычно. Не насмешливо. Скорее неловко.
— Я смотрел твои истории болезни за последние месяцы. Те, что ты вела сама.
— И?
— Хорошо ведешь. Чисто. Ровно. Без лишней самодеятельности, но и без трусости.
Мирослава ждала.
— Ты хорошо работаешь, — сказал он. — Очень хорошо. Лучше некоторых, кто здесь десять лет ходит в белом халате.
— Я знаю.
Он чуть усмехнулся.
— Знаешь, значит?
— Да.
— Ну, я хотел сказать вслух.
Он помолчал.
— Полищук будет предлагать тебе полноценную ставку. Я рекомендовал.
— Почему?
— Потому что умею отличать хорошего хирурга от плохого.
Пауза.
— И потому что был неправ. Вначале.
Мирослава смотрела на него.
— Спасибо…
