— Не за что.
Он пошел дальше. Она постояла несколько секунд и тоже пошла. В другую сторону. По своим делам.
В марте, когда снег начал таять и во дворе больницы появились первые темные лужи, Остап сказал за вечерним чаем:
— Я хочу туда поехать.
Мирослава сразу поняла.
— В тот город?
— Да. Там должно быть кладбище. Я не помню точно где. Но хочу найти Софию.
Она поставила кружку.
— Поедем, когда будешь готов.
— Я готов.
— Тогда на выходных.
Они поехали в субботу. Несколько часов поездом. Небольшой город, широкие улицы, старые дома, низкое небо. Остап последний час смотрел в окно и почти не говорил.
Кладбище нашли через местного служителя. Он помнил пожар тех лет. Помнил молодую женщину. Помнил, где похоронили.
Могила оказалась ухоженной. Соседи по той улице, где когда-то жили Остап и София, много лет следили за ней сами. Без просьб, без обязательств. Просто потому что помнили.
Остап стоял у могилы долго.
Мирослава стояла чуть поодаль. Достаточно близко, чтобы быть рядом, и достаточно далеко, чтобы не мешать.
Он не плакал. Просто смотрел на имя на камне.
Потом тихо сказал:
— Я нашел ее, София. Нашел.
Мирослава не спросила, кого именно он имел в виду. Софию. Или ее, Мирославу. Может быть, обеих.
На обратном пути Остап спал. Мирослава смотрела в окно на поля, голые деревья, редкие огни. Вспомнила Алину: «тетя-доктор меня починила».
Слово было детское. Неточное. И всё же в нем было что-то настоящее.
Хирург не чинит людей, как механизмы. Не возвращает мир в прежнее состояние. Но иногда вытаскивает человека из точки, где всё могло оборваться. Иногда возвращает тело к жизни. Иногда — память к человеку. Иногда — отца к дочери.
Мирослава долго думала, что стала врачом из-за Златы. Из-за той ночи, когда взрослый уехал, не распознав беду. Это было правдой. Но не всей.
Она стала врачом еще и потому, что умела ждать. Умела не отпускать. Умела стоять там, где другие уже мысленно отступили. Это тоже было из детского дома. Из длинных ночей, когда ребенок лежит в темноте и ждет непонятно чего. Не знает кого. Но где-то внутри продолжает звучать: еще рано. Еще не всё.
Остап проснулся за час до приезда и тоже посмотрел в окно.
— О чем думаешь? — спросил он.
— О работе.
Он повернул голову.
— Врешь.
Мирослава усмехнулась.
— Немного.
Он снова посмотрел наружу.
— Я думал, что не имею права тебя ни о чем просить. После всего. Думал: если ты согласишься просто знать, что я жив, это уже больше, чем я заслужил.
Мирослава молчала.
— Но я хочу попросить, — сказал он. — Если можно. Просто не исчезай. Просто будь.
Она посмотрела на него.
— Я никуда не собираюсь.
— Я знаю. Но мне нужно было сказать.
— Хорошо, — сказала Мирослава. — Я услышала.
За окном поля уступали место пригородным домам. Снег почти сошел, земля была темной, влажной, живой. Такой, из которой скоро должна была пробиться трава.
Остап Данилович Левченко смотрел в окно.
Рядом сидела его дочь.
Они ехали домой.
И для начала этого было достаточно.
