— Да. Вместе с показаниями вашего отца это основание для проверки давних событий. Если речь о гибели человека и попытке скрыть преступление, там будут правовые сложности, но живой свидетель — это серьезно.
— А тот мужчина?
— Пока он официально ни в чем не обвинен. Но его визит зафиксирован и внесен в материалы проверки. Обычно этого достаточно, чтобы люди, умеющие считать риски, перестали ходить туда, куда их не приглашали.
— То есть он больше не придет?
— Думаю, нет. Но документы вашему отцу нужно восстановить как можно быстрее. Пока человек юридически почти никто, он уязвим.
Механизм уже был запущен: архивные подтверждения, заявление, временное удостоверение, оформление страховых бумаг. Всё это должно было занять недели.
Мирослава вышла из здания следствия в холодный полдень. Снег лежал серый, притоптанный, с грязными краями. Она остановилась у двери, глубоко вдохнула и позвонила в больницу.
— Раиса, всё в порядке. Передайте Остапу Даниловичу: я буду через час.
Когда она вошла в палату, Остап сидел у окна.
— Ну? — спросил он сразу.
Она рассказала всё: про службу безопасности, архив, заявление с сомнительной подписью, проверку.
Остап слушал внимательно, сосредоточенно. Наверное, таким он был когда-то над чертежами.
— Я дам показания, — сказал он. — Всё, что помню. Даже если ничего нельзя будет доказать. Пусть это будет сказано. Пусть будет записано, что случилось с Софией.
— Хорошо, — ответила Мирослава.
В следующие недели они делали всё, что можно было делать без окончательных документов.
Остап рассказывал о Софии. Каждый вечер понемногу, словно доставал из закрытого ящика маленькие вещи и передавал Мирославе. София боялась грозы. Заваривала слишком крепкий чай. Пела, когда думала, что дома одна. Однажды на рынке потеряла кошелек, а пожилая женщина вернула его, и София потом весь день повторяла, что люди лучше, чем кажутся.
Мирослава не плакала, слушая. Привычка держаться была сильнее. Но внутри пустота медленно наполнялась. Не счастьем. Не покоем. Просто подробностями. Мать переставала быть сухой строкой «сведения отсутствуют» и становилась человеком.
Мирослава рассказывала Остапу о себе тоже. Не сразу, частями. Про детский дом. Про Злату, умершую от перитонита. Про Марьяну, которая видела дракона. Про учебу, первую операцию, первого пациента, которого не удалось спасти. Мужчина сорока лет, инфаркт. Она сделала всё правильно, но он умер, и она еще долго искала ошибку там, где ее не было.
Остап слушал, не перебивая.
— Из-за Златы ты стала хирургом, — сказал он однажды.
— Да.
— Значит, из страшного выросло что-то хорошее.
Мирослава посмотрела на него.
— Жестокая логика.
— Нет. Просто правда. То, через что тебе пришлось пройти, не становится легче. Но рядом с этим есть люди, которых ты спасла. Алина. Я. И, наверное, еще многие.
Она молчала.
— Ты умеешь говорить, — сказала наконец.
— Раньше умел. Кажется, возвращается.
Документы пришли раньше, чем ожидали. Через восемнадцать дней. Временное удостоверение личности, подтверждение данных, бумаги для страховки.
Когда Мирослава принесла документ в палату и положила на тумбочку, Остап долго смотрел на него. Потом взял, открыл, посмотрел на фотографию, сделанную в больнице.
— Вот, значит, какой я теперь.
— Нормально выглядишь, — сказала Мирослава.
Он поднял глаза.
— Ты серьезно?
— Нет. Но документ получился приличный.
Он усмехнулся.
Это была первая настоящая усмешка за всё время. Короткая, живая. Мирослава запомнила ее.
Степан Аркадьевич разрешил выписку еще через неделю.
К этому времени Мирослава договорилась с хозяйкой квартиры. Раньше она снимала одну комнату в двухкомнатной квартире. Теперь попросила снять обе. Хозяйка была женщиной практичной, лишних вопросов не задавала, только назвала сумму.
Вещей у Остапа почти не было. Больничная пижама осталась на кровати. Из личного — документы, тетрадь с записями, книга, которую подарила Раиса, и новые ботинки, купленные Мирославой, потому что старые выбросили еще в приемном отделении.
В коридоре Раиса ждала их у поста.
— Остап Данилович, — сказала она и протянула сверток. — Это вам от отделения.
Он развернул бумагу.
Внутри лежала старая потрепанная книга по занимательной физике.
— У нас в сестринской давно лежала, никто не знал чья, — пояснила Раиса. — Вы же инженер. Может, пригодится.
Остап держал книгу осторожно, почти бережно.
— Спасибо, — сказал он. — Правда.
Раиса кивнула и быстро ушла, будто боялась, что если задержится, неловкость станет слишком заметной.
У выхода из больницы Остап остановился. Несколько секунд просто стоял у двери. Потом шагнул наружу.
На улице был декабрь. Морозный воздух, сухой снег, серое небо. Он поднял лицо, зажмурился.
— Холодно, — сказал он.
— Зимой здесь всегда так.
— Помню, — тихо ответил он. — Зиму помню.
Они пошли к остановке. Остап шел медленнее Мирославы. После больницы нога еще не слушалась до конца. Но он шел сам, без опоры. Мирослава не поддерживала и не торопила. Просто шла рядом.
У служебного входа стоял Валентин Богданович с сигаретой. Он посмотрел на них. На Мирославу. На Остапа. Потом снова на Мирославу.
Она кивнула.
Он ответил коротким кивком.
Без слов…
