Дарья перевела взгляд на Виктора Андреевича.
Он больше не сидел в расслабленной позе. Его плечи напряглись, пальцы правой руки легли на пуговицу пиджака и начали теребить ее короткими нервными движениями.
Тот самый человек, который час назад говорил о морали и совести, теперь выглядел как пациент, ожидающий плохого диагноза.
— Второе, — продолжила Валентина Павловна. — Показания сотрудницы приемного отделения. Она видела, как Виктор Андреевич лично забирал медицинскую карту Павла Егоровича уже после того, как она должна была быть передана на хранение и оставаться недоступной для внесения изменений.
— Ложь, — бросил Гранин.
Голос у него сорвался слишком резко.
Валентина Павловна наконец повернула к нему голову.
— Вы сможете сказать это под протокол, когда вас спросят официально.
Он замолчал.
Она снова обратилась к судье:
— Кроме того, имеется запись с камеры в коридоре. На ней видно, как гражданин Гранин входит в помещение, где находились документы, и выходит с папкой. Время совпадает с предполагаемым периодом внесения изменений.
Она достала небольшой носитель и положила его на стол.
Пластик щелкнул о деревянную поверхность.
Этот звук оказался неожиданно громким.
Судья смотрел на носитель несколько секунд. Потом повернулся к секретарю:
— Зафиксировать. Материал принять для последующей проверки.
Адвокат Гранина вскинулся:
— Ваша честь, это нарушает баланс сторон! Мы не ознакомлены с материалами!
— Именно поэтому суд и не делает окончательных выводов сейчас, — отрезал судья. — Но игнорировать сведения о возможной фальсификации суд не намерен.
Дарья почувствовала, как что-то горячее поднимается от груди к горлу.
Еще не победа. Даже не оправдание. Но впервые за два месяца кто-то произнес вслух то, что она пыталась доказать одна: протокол был ложью.
Нина Матвеевна сидела в первом ряду, перестав плакать. Ее пальцы все еще комкали платок, но взгляд уже не был прежним. Она смотрела не на Дарью, а на Виктора Андреевича.
И в этом взгляде появилась трещина.
Сомнение.
Виктор Андреевич заметил это и поспешно повернулся к вдове:
— Нина Матвеевна, не слушайте. Это попытка запутать дело. Они спасают подсудимую.
— Молчать, — резко сказал судья. — Не обращайтесь к потерпевшей без разрешения.
Гранин сжал губы.
Валентина Павловна достала еще один документ. На этот раз ее голос стал ниже.
— Третье обстоятельство касается состояния Виктора Андреевича в день операции.
В зале будто похолодало.
Гранин резко поднялся.
— Это уже переходит все границы.
— Сядьте, — сказал судья.
— Ваша честь, я не позволю копаться в моем здоровье! — выкрикнул Гранин. — Это врачебная тайна!
— Сядьте, — повторил судья жестче.
Гранин остался стоять, но уже не так уверенно. Его адвокат дернул его за рукав. Тот медленно опустился на стул.
Валентина Павловна продолжила:
— В ходе проверки были получены сведения о том, что Виктор Андреевич длительное время принимал сильнодействующие седативные препараты. Имеются медицинские записи о треморе рук, нарушении координации и рекомендациях временно ограничить хирургическую практику.
По залу прошел явный шум. На этот раз шепот не удалось сразу погасить.
Ирина Петровна побледнела еще сильнее. Она сидела на свидетельской скамье, уронив руки на колени, и смотрела в пол.
Дарья увидела, как у нее дрожат пальцы.
— Это клевета, — сказал Гранин.
Теперь его голос был тише.
— Я хирург. У меня напряженная работа. Любой человек может принимать лекарства.
— Любой человек может принимать лекарства, — согласилась Валентина Павловна. — Но не любой человек имеет право в состоянии нарушенной координации стоять у операционного стола, держа в руках скальпель.
— Вы не врач, чтобы судить о моем состоянии!
— Зато в операционной были люди, которые видели вас в тот день.
Валентина Павловна повернулась к Ирине Петровне.
— Ирина Петровна Соколова. Вы много лет работали с Виктором Андреевичем. Вы умеете отличать усталость от состояния, при котором хирург не должен оперировать.
Ирина вздрогнула.
Судья нахмурился:
— Гражданка Романова, свидетель уже давал показания.
— Да, — кивнула Валентина Павловна. — И теперь, с учетом новых представленных материалов, суд вправе уточнить, не оказывалось ли на свидетеля давление.
Адвокат Гранина поднялся:
— Возражаю. Это прямое давление на свидетеля.
— Возражение принято, — сказал судья. — Но вопрос о давлении будет проверен. Свидетель, оставайтесь на месте.
Ирина Петровна медленно подняла глаза.
Дарья увидела в них то, что заметила еще утром: страх. Только теперь к страху добавилось что-то другое. Стыд.
Валентина Павловна больше не обращалась к судье. Она смотрела на Ирину спокойно, почти без нажима.
— Вы давали клятву помогать людям. Не главному врачу. Не должности. Не больничной стене. Людям. Вы были в той операционной. Вы видели руки Виктора Андреевича. Вы чувствовали запах лекарств. Вы слышали, как он потом заставлял менять протокол.
Ирина Петровна сжала губы. На глазах выступили слезы.
— Я… — начала она, но голос сорвался.
Гранин резко подался вперед:
— Ирина, думай, что говоришь.
Судья ударил ладонью по столу.
— Гражданин Гранин, еще одна реплика — и вы будете удалены из зала.
Дарья вдруг почувствовала, что не может больше сидеть.
Что-то в ней поднялось. Не истерика. Не паника. Не прежний порыв отчаяния.
Это была ясность.
Она медленно встала.
Кирилл дернулся:
— Дарья, не надо…
Она даже не посмотрела на него.
— Я чувствовала этот запах, — сказала она.
Ее голос прозвучал громче, чем она ожидала. Чисто. Твердо. Без дрожи.
Все повернулись к ней.
Судья хотел было прервать, но почему-то не стал.
Дарья стояла, держась за деревянный барьер.
— Утром перед операцией от Виктора Андреевича пахло мятной жвачкой и лекарственными каплями. Он пытался скрыть запах, но он все равно чувствовался. Я спросила, хорошо ли он себя чувствует. Он приказал мне заниматься своим делом.
Она перевела взгляд на Гранина.
— Вы помните это.
Гранин молчал. Его лицо стало тяжелым, неподвижным.
— Вы уронили зажим, — продолжила Дарья. — Не я подала его неправильно. Вы уронили, потому что пальцы не удержали инструмент. Вы начали кричать на меня, чтобы никто не смотрел на ваши руки.
В зале было слышно, как кто-то задержал дыхание.
— Потом вы повредили сосуд. Вы не рассчитали движение. Вы торопились, злились, срывались. И когда Павел Егорович умер, первое, что вы сделали, — начали искать виноватого.
Гранин резко встал.
— Замолчи.
Голос был тихим, но в нем звенела ярость.
— Ты никто. Ты понимаешь? Никто.
Дарья впервые не испугалась этих слов.
Она посмотрела на него и увидела не всемогущего главврача, не легенду отделения, не человека, который способен одним звонком разрушить жизнь.
Перед ней стоял стареющий, зависимый от собственной власти мужчина, загнанный в угол правдой.
— Нет, — сказала Дарья. — Я не никто. Я операционная сестра. Я была рядом с пациентом в его последние минуты. Я видела, что произошло. И я больше не буду молчать.
Она повернулась к судье.
— Я прошу назначить медицинское освидетельствование Виктора Андреевича. Сейчас. Если в его крови и состоянии нет ничего, что могло повлиять на ход операции, пусть это будет зафиксировано. Но если он действительно принимал препараты, влияющие на реакцию и координацию, тогда суд должен услышать главный вопрос: кто на самом деле привел пациента к смерти?
Судья смотрел на нее иначе, чем раньше.
Утром он видел испуганную девушку, которая срывается и плачет. Теперь перед ним стоял человек, у которого больше нечего отнимать, кроме правды.
Кирилл сидел рядом с открытым ртом. Потом поспешно поднялся:
— Защита поддерживает ходатайство.
Сказал он это неуверенно, но все же сказал.
Адвокат Гранина резко возразил:
— Это абсурд. Уважаемый врач не обязан проходить унизительные процедуры только потому, что подсудимая выдвинула голословное обвинение.
— После представленных материалов обвинение уже не выглядит голословным, — холодно заметил судья.
Он посмотрел на Гранина.
— Виктор Андреевич, готовы ли вы добровольно пройти медицинское освидетельствование?
Гранин побледнел.
— Нет.
Слово прозвучало быстро.
Слишком быстро.
— По какой причине?
— Я считаю это незаконным.
— Суд зафиксирует ваш отказ.
— Фиксируйте что хотите, — сорвался Гранин. — Я не позволю устраивать над собой цирк.
Судья ударил молотком.
— Перерыв тридцать минут. Пристав, пригласите дежурного врача. Сторонам оставаться в здании.
Он поднялся и вышел.
Как только дверь за ним закрылась, зал взорвался шумом. Люди заговорили одновременно. Кто-то вскакивал, кто-то поворачивался к соседу, кто-то вытягивал шею, чтобы лучше видеть Гранина.
Виктор Андреевич рухнул на стул. Он закрыл лицо руками. Его адвокат склонился к нему и зашептал быстро, зло, почти шипя. Гранин только качал головой.
Дарья опустилась обратно на скамью. Ноги внезапно ослабели.
Валентина Павловна подошла к ней. Теперь, когда судья вышел, в ее лице впервые проявилась усталость. Но глаза оставались теплыми.
Она протянула руку через барьер и накрыла ладонь Дарьи своей.
— Молодец, — сказала она тихо.
Всего одно слово.
Дарья почувствовала, как к горлу подступают слезы. Но это были уже не слезы страха.
— Ты пришла, — прошептала она.
— Я сказала, что приду.
— Я думала…
— Знаю, — перебила мать мягко. — Потом поговорим. Сейчас держись.
Дарья кивнула.
Она повернула голову и увидела Ирину Петровну.
Анестезиолог сидела неподвижно. На лице у нее была такая мука, что Дарье стало почти жалко ее, несмотря на предательство. Ирина смотрела на свои руки. Потом медленно поднялась.
Сначала Дарья решила, что она идет к выходу.
Но Ирина направилась к столу секретаря.
— Мне нужен лист, — сказала она глухо.
Секретарь растерянно посмотрела на нее, потом дала бумагу и ручку.
Ирина Петровна села на край стула. Рука у нее дрожала так сильно, что первые буквы вышли кривыми. Она остановилась, глубоко вдохнула и продолжила писать.
Валентина Павловна посмотрела на нее, затем на Дарью.
— Кажется, лед тронулся….
