Дарья ничего не ответила.
Она смотрела, как женщина, которая час назад лгала против нее, теперь выводит строчки, способные изменить все.
Коридор суда шумел. После объявления перерыва люди вышли из зала и сгрудились у окон, у скамей, возле дверей. Те, кто ждал совсем других заседаний, с любопытством косились на их группу.
Дарья стояла у стены рядом с матерью. Пальто Валентины Павловны все еще было влажным от дождя. На папке появились темные следы от капель.
Кирилл ходил рядом кругами, то раскрывая, то закрывая свой блокнот.
— Это, конечно… это сильно меняет дело, — говорил он, больше самому себе. — Очень сильно. Если свидетель даст новые показания, если суд примет материалы, если назначат экспертизу…
— Кирилл, — тихо сказала Дарья.
Он остановился.
— Сейчас лучше просто помолчи.
Он кивнул, смутившись.
В дальнем углу коридора Виктор Андреевич пытался кому-то дозвониться. Галстук у него съехал, волосы растрепались. Он говорил резко, но слов почти нельзя было разобрать. Несколько раз он срывался на короткий злой шепот, потом убирал телефон от уха и снова набирал номер.
Его адвокат стоял рядом с каменным лицом, но глаза выдавали раздражение. Он уже понимал: дело, которое утром казалось почти выигранным, разваливалось в руках.
Дарья смотрела на бывшего начальника и вдруг ощутила странное спокойствие.
Как быстро меняется страх, когда видишь, что тот, кто казался неприступным, тоже способен дрожать.
Гранин заметил ее взгляд.
Он резко закончил звонок и пошел к ней.
Валентина Павловна сразу шагнула вперед, закрывая дочь собой.
— Не надо, мам, — сказала Дарья.
Мать обернулась.
— Ты уверена?
— Да.
Дарья сделала шаг навстречу Гранину.
Он остановился совсем близко. От него пахло потом, мятой и той самой лекарственной сладостью, от которой у Дарьи сжался желудок.
— Ты хоть понимаешь, что делаешь? — прошипел он.
Теперь в его голосе не было прежнего ледяного спокойствия. Только злость и паника.
— Я говорю правду.
— Правду? — он коротко, почти беззвучно рассмеялся. — Дура ты. Думаешь, твоя мать всегда будет рядом? Думаешь, одна бумажка спасет тебя? Ну снимут меня. Ну уйду я. А ты? Тебя после этого ни одна больница не возьмет. Никто не любит тех, кто выносит сор из отделения.
Дарья молчала.
— Забери ходатайство. Скажи, что погорячилась. Я помогу тебе. Деньги дам. Много. Уедешь. Начнешь заново.
Он говорил быстро, почти захлебывался. Пальцы его подрагивали, и он пытался спрятать руки в карманы, но это только сильнее выдавало дрожь.
Дарья посмотрела на эти руки.
Сколько лет люди считали их золотыми. Сколько пациентов доверяли им жизнь. Сколько сотрудников боялись сказать, что эти руки давно перестали быть надежными.
— Мне не нужны ваши деньги, — сказала она.
— Не строй из себя святую.
— Я не святая. Я боялась. Я подписала ваш протокол. Я молчала. Но больше не буду.
Он наклонился к ней ближе.
— Ты пожалеешь.
— Нет, Виктор Андреевич. Пожалеете вы.
Его лицо исказилось.
— Я дал тебе шанс.
— Нет. Вы пытались купить мое молчание. Это разные вещи.
Гранин хотел ответить, но рядом появилась Нина Матвеевна.
Вдова шла медленно. Дочь пыталась удержать ее за руку, но женщина высвободилась. Лицо у нее было серым, глаза — воспаленными от слез.
Она остановилась перед Виктором Андреевичем.
— Скажите мне, — произнесла она тихо. — Это правда?
Гранин мгновенно изменился. На лицо вернулась привычная маска сочувствия.
— Нина Матвеевна, я понимаю ваше состояние…
— Не надо про мое состояние. Ответьте. У вас дрожали руки?
— Конечно нет.
— Вы принимали лекарства перед операцией?
— Я врач. Я знаю, что можно принимать, а что нельзя.
— Тогда почему вы отказались от проверки?
Вопрос повис между ними.
Гранин замолчал.
Нина Матвеевна смотрела на него так, будто впервые видела не спасителя, не уважаемого хирурга, не человека, который объяснял ей смерть мужа, а возможного виновника.
— Если вы чисты, — сказала она, — докажите. Мне. Не ей. Мне.
Гранин отвел взгляд.
И для Нины Матвеевны этого оказалось достаточно.
Она отступила на шаг, будто боялась стоять рядом с ним.
— Значит, Паша… — прошептала она. — Значит, все было не так.
Дарья хотела что-то сказать, но не смогла.
Дверь зала открылась.
— Прошу всех вернуться, — объявила секретарь.
Люди потянулись внутрь.
Дарья вошла последней из их группы. На этот раз она села не с краю, не съежившись, как утром, а прямо. Плечи расправились сами собой.
Валентина Павловна заняла место в первом ряду. Папку положила на колени, ладонь — сверху.
Ирина Петровна подошла к столу секретаря и передала исписанный лист. Бумага слегка дрожала в ее руке.
Судья вошел быстро. Он больше не казался сонным. Лицо стало жестче, движения — собраннее.
— Заседание продолжается, — сказал он. — В ходе перерыва суду передано письменное заявление свидетеля Ирины Петровны Соколовой. Свидетель, вы подтверждаете, что заявление написано вами добровольно?
Ирина Петровна поднялась.
— Да.
Голос был тихим, но уже не пустым.
— Вы осознаете ответственность за изменение показаний и за дачу ложных показаний?
— Да.
— Говорите.
Ирина Петровна вцепилась пальцами в край скамьи. Потом подняла глаза на Нину Матвеевну.
— Я хочу сказать правду.
В зале стало так тихо, что Дарья услышала собственное дыхание.
— В день операции Виктор Андреевич был не в том состоянии, в каком хирург должен входить в операционную. У него дрожали руки. Он был раздражителен, потел, от него пахло седативными каплями и мятой.
Гранин резко дернулся.
— Ирина…
— Молчать, — сказал судья.
Ирина продолжила, уже быстрее, словно боялась, что если остановится, не сможет снова начать:
— Во время операции он допустил несколько грубых ошибок. Уронил инструмент. Неправильно выполнил движение, из-за чего возникло кровотечение. Дарья Сергеевна не путала препарат. Она подала то, что требовалось. Виктор Андреевич сам выхватил шприц и действовал, не слушая меня.
Слова падали в зал одно за другим.
Дарья сидела неподвижно. Она боялась даже моргнуть.
— После смерти пациента, — голос Ирины дрогнул, — Виктор Андреевич заставил нас изменить протокол. Он сказал, что ответственность возьмет на себя медсестра. Потому что она молодая, без связей, и ее легче обвинить. Он угрожал увольнением. Угрожал испортить карьеру. Я испугалась.
Она закрыла лицо рукой, но заставила себя договорить:
— Мои прежние показания были ложными. Простите.
Нина Матвеевна тихо застонала.
Ее дочь обняла ее за плечи.
Адвокат Гранина вскочил:
— Ваша честь, свидетель находится под очевидным давлением! Это эмоциональный срыв, не более!
— Сядьте, — сказал судья.
— Но это абсурд!
— Сядьте, иначе будете удалены.
Адвокат сел, резко захлопнув папку.
Гранин поднялся медленно.
Он больше не выглядел уверенным. Лицо его покрылось красными пятнами, губы дрожали.
— Это сговор, — сказал он. — Они все сговорились. Валентина Павловна подставляет меня, потому что защищает дочь. Ирина мстит мне за старые замечания. Дарья спасает свою шкуру.
Судья смотрел на него внимательно.
— Я спасал людей тридцать лет! — голос Гранина сорвался. — Тридцать лет! Да, я принимал препараты. А кто бы не принимал при такой нагрузке? Да, руки иногда дрожали. Но я имел право работать! Я лучший! Если бы не я, половина этих людей умерла бы раньше!
В зале кто-то ахнул.
Гранин понял, что сказал лишнее, но было поздно.
Слова уже прозвучали.
Секретарь торопливо записывала.
Дарья смотрела на него и понимала: он сам сделал то, чего они не могли добиться никакими вопросами. Он признал главное — препараты, дрожь, право, которое сам себе выдал.
Судья медленно выпрямился.
— Гражданин Гранин, ваши прежние заслуги не дают вам права подвергать пациентов опасности.
— Я не убивал! — выкрикнул он…
