Северов устроил всё так, как обещал. Без лишнего шума, без публичности.
Оформление заняло две с половиной недели. Дольше, чем я ожидала. Потому что бюрократия в медицине работает в своём темпе и никому ничего не должна.
Потребовалось подтвердить квалификацию, пройти аттестацию. Это было обязательно. Я сама настояла.
Не ради формальности. Ради того, чтобы знать точно: руки в порядке, голова в порядке, можно работать.
Жила я первое время в маленькой съёмной квартире в тихом районе. Однокомнатная квартира на четвёртом этаже, вид на типовые дома, транспорт рядом.
Большой город стоил денег, и хотя Северов предлагал другое, я отказалась. Мне нужно было начать самой.
Это был принцип.
Каждое утро я ездила в клинику. Не ту, где работала раньше. Другую. Современную. Новую. С хорошим оборудованием.
Первые дни — только в операционную. Ассистировать. Смотреть. Вспоминать.
Руки действительно немного разучились. Не в смысле навыка, а в смысле скорости. Там, где раньше движение было автоматическим, теперь на долю секунды включалась голова.
Это лечится практикой.
И я практиковалась.
Дмитрий Олегович работал рядом. В этой же клинике. Он не опекал меня, нет. Просто был рядом. Профессионально. Как коллега.
Иногда мы говорили за кофе в буфете. Это было хорошо.
Через три недели после возвращения я впервые встала к операционному столу самостоятельно.
Плановый случай. Несложный. Ничего экстраординарного.
Но когда я надела перчатки и взяла инструмент в руки, руки не дрожали. Совсем.
Это был хороший знак.
С Александрой я познакомилась через месяц после приезда.
Северов привёз её сам. Непомпезно. Без свиты. Просто они вдвоём пришли в клинику. Отец и дочь.
Александра оказалась невысокой, темноволосой, с отцовской прямотой во взгляде.
Она двигалась немного осторожно. Не хромала, но берегла правый бок. Дышала неглубоко. Я это сразу заметила.
— Здравствуйте, — сказала она. — Вы Громова?
— Я.
— Папа говорит, вы спасли ему жизнь.
— Обстоятельства сложились так.
— Ну да, — сказала она без иронии. — Обстоятельства.
Она смотрела на меня прямым взглядом. Не оценивающим, нет. Просто честным. Как будто хотела понять, кто я и можно ли мне доверять.
— Я вас рассматриваю, — сказала она. — Вы не против?
— Рассматривайте.
— Я читала про вас. Папа показал.
Пауза.
— Мне немного страшно. Я уже была под четырьмя наркозами. Пятый. К этому не привыкаешь.
— Нет, — согласилась я. — Не привыкаешь. И хорошо, что не привыкаешь. Это значит, что вы к себе серьёзно относитесь.
Она немного помолчала. Потом сказала:
— В зарубежной клинике сказали, что риск высокий.
— Риск есть. Я вам это говорю прямо.
— Высокий?
— Выше среднего, но не критический. У вас сложная анатомия после предыдущих операций. Мне нужно будет действовать нестандартно. Я это умею.
— Уверены?
Я подумала секунду, потом сказала:
— Уверена в том, что знаю свои возможности точно. Я не скажу вам: «Всё будет хорошо». Это не в моих силах гарантировать. Я скажу: я сделаю всё, что умею. А умею я много.
Она смотрела на меня. Потом кивнула.
— Хорошо, — сказала Александра. — Тогда давайте.
Дата операции была назначена через три недели.
За это время я смотрела её снимки каждый день утром перед работой. Не потому, что не помнила, а потому, что хотела, чтобы это стало частью меня.
Каждый рубец, каждое спаечное поле, каждый анатомический ориентир.
Я думала об этом в транспорте. Думала вечером, глядя в потолок своей маленькой квартиры. Один раз приснилось операционное поле.
Это была нормальная подготовка. Я так всегда делала.
В последнюю неделю я провела два симуляционных разбора с Дмитрием Олеговичем. Мы сидели с распечатками снимков, и я объясняла ему каждый шаг.
Что и почему. Он слушал, иногда уточнял.
Один раз сказал:
— Вот здесь я бы пошёл другим путём.
— Почему?
— Риск повреждения межрёберного нерва.
Я это учла.
— Вот смотрите.
Я объяснила. Он подумал. Потом кивнул.
— Да, вы правы.
Это был хороший момент.
Не потому, что я оказалась права, а потому, что мы говорили именно так, как нужно говорить перед сложной операцией: честно, без самолюбия, только о деле.
За день до операции я позвонила тёте Вере.
— Ну как ты?
