Соню оставили с Таней. За автобус до города Марина заплатила сто десять. За железнодорожным переездом тянулись низкие частные дома за высокими оградами. Первую встретившуюся женщину, которая несла ведро, она спросила, где живет Злата.
— Зеленые ворота видишь? Там. Только у нее всегда полно людей.
Во дворе и правда было шумно. Двое мужчин играли в нарды под виноградом, бегали дети, на веревках сушились яркие вещи. Злата вышла, вытирая руки полотенцем. В домашнем платье, без монет и повязанного на лбу платка, она выглядела совсем обычно. Волосы с проседью были собраны в узел. Только внимательный взгляд остался тем же.
— Недолго собиралась, — сказала она, оглядев Марину.
— Полтора месяца прошло.
— Это недолго. Иные три года ждут, что само обойдется. Заходи.
В доме стояла прохлада, пахло травами и жареным луком. Злата усадила гостью, поставила чай, подвинула хлеб с сыром. Марина машинально отказалась.
— Есть не хочу.
— Поешь сперва. На себя посмотри, совсем серая.
Она взяла хлеб и лишь после первых кусочков почувствовала, до чего голодна. Злата не торопила. Сидела напротив, подперев щеку, а когда Марина поела, предложила рассказывать.
На этот раз Марина ничего не утаивала. Чужие фотографии, сделка вдали от деревни, запись в книге учета хозяйств и акт комиссии. Отказ мужа помочь. Пропавший убор. Злата почти не двигалась, только на рассказе о бабушкиной вещи плотно сжала губы.
— Ты говоришь, монет сорок восемь?
— Да. Три ряда. А сзади длинная часть с бисером.
— Серебро старое?
— Очень. На одной монете отверстие пробито вручную. Еще прабабушка сделала.
Злата достала из комода потертую колоду, вернулась к столу и попросила руку. Марина покачала головой.
— Я в карты не верю.
— Веру твою никто не покупает. Дай ладонь. Я тебе не будущее за деньги обещаю. Попробую показать то, о чем ты сама думаешь, да сказать себе не решаешься.
Некоторое время она разглядывала руку. Потом спросила о Павле:
— Все еще ждешь?
— Уже нет.
— А телефон каждый вечер кладешь так, чтобы экран видеть. Ждешь.
Марина повернулась к окну. Ответить было нечего: даже после последнего разговора она прислушивалась к телефону. Можно было убеждать себя, что все решила, но какая-то часть ее по-прежнему надеялась услышать от мужа совсем другие слова.
— Он появится, — сказала Злата. — Только поддержки от него не жди. Придется выбирать, и тебя он не выберет. Не в том беда, что чувств совсем нет. Смелости у него нет. А боязливый человек тянется к тому, кто сильнее давит.
— Что еще?
Злата перевернула карту.
— Твоя корона цела. Ее не выбросили, на серебро не разобрали. Она лежит там, где вещи запирают, а взамен дают деньги.
Марина вскинула голову.
— Где именно?
— В ломбарде. За такую вещь перекупщик начнет расспрашивать. А под залог, бывает, достаточно паспорта.
Это были слова Златы, пока ничем не подтвержденные. Но после них пропажа впервые обрела для Марины не только страшный, окончательный смысл. Если вещь лежала в ломбарде, она могла существовать целиком — с монетами, с бабушкиными швами, с тем, что невозможно восстановить по цене серебра.
Злата заговорила уже без прежней интонации, деловито:
— Когда принимают залог, составляют билет. Туда заносят имя, паспортные данные, адрес, дату. И сам предмет описывают. Металл, количество монет, все приметы. Такая бумага обязательно остается.
У Марины задрожали руки. Она поставила чашку. Дата, паспортные данные, адрес ломбарда — все должно было остаться в документе. Не просто рассказ о человеке, а запись о том, как он явился с имуществом в конкретное место. Именно об этом говорила Ирина Михайловна. Не спор о том, кто что помнит, а запись, которую можно положить перед судьей.
— Вы понимаете, что это может значить? — спросила она.
— Понимаю. На вокзале я тебе о том же говорила. Сказанное переврут. Записанное останется. В администрации своя книга, в ломбарде своя. Все оставляют следы, только мало кто их читает…
