Таня наклонилась к экрану.
— Ловко они тебя подвели.
— Да. Очень.
— Как теперь быть?
— Нужен человек, который умеет с этим разбираться. Юрист.
Ирина Михайловна принимала в районном центре, на втором этаже бывшего дома быта. По соседству работали парикмахерская и обувная мастерская. Юристу было около шестидесяти; короткие седые волосы, глаза человека, который за тридцать лет услышал слишком много рассказов о семейном доверии.
Она минут десять читала молча. Марина сидела напротив и следила, как перелистываются бумаги. Хотелось, чтобы хотя бы сейчас нашелся простой выход: вот акт, вот чужие фотографии, значит, достаточно кому-нибудь показать. Ирина Михайловна сняла очки, и по ее лицу стало понятно, что простого разговора не будет.
— Начнем с вашего положения. Вы единственная собственница. Жить в этом строении нельзя, продать или заложить его как нормальное жилье не получится. При этом вы письменно обязались оформить доли семье. Шестимесячный срок уже идет.
— Я понимаю про дом. Но что будет с обязательством?
— Его могут проверить. Спросят, где доли детей. И тогда объяснять придется вам: почему целевые средства потратили на непригодное строение.
— Но я ничего этого не знала!
— Именно это нам и предстоит подтвердить. Причем откладывать нельзя.
Марине казалось, что из кабинета исчезает опора под ногами. До сих пор она пыталась вернуть детям жилье. Теперь выяснялось, что ей самой могут предъявить претензии из-за той же покупки. Бумага, подписанная с мыслью о защите детей, превращалась в еще одну угрозу.
— Что вы предлагаете?
— Оспаривать сделку. Я бы заявляла два основания.
Ирина Михайловна взяла чистый лист. Объясняя, записывала главное и поворачивала написанное к Марине. Первое основание — существенное заблуждение. Покупательнице показывали один дом, а передали другой, официально непригодный для жизни. Это касалось самого предмета покупки, а не цвета стен или необходимости заменить обои.
— Вы рассчитывали приобрести жилье. Вам досталось строение под снос. Второе основание сложнее: притворность. Если продажей прикрыли вывод семейных средств, будем доказывать и это.
— А что тогда будет со сделкой?
— Если докажем, что куплей-продажей прикрыли вывод средств, будем добиваться признания сделки недействительной с самого начала.
— С самого начала — это как?
— Для сторон должны наступить последствия, как если бы такой покупки не было. Дом возвращается продавцу. Деньги взыскивают в пользу фонда, а вы снова получаете право ими распорядиться. Вам вернут возможность купить жилье, а не выдадут наличные.
— На руки мне и не надо.
Юрист кивнула, но сразу предупредила: имеющихся бумаг может оказаться недостаточно. Акт подтверждал состояние строения. Переписка показывала присланные фотографии. Однако Виктор мог заявить, что покупательница дом осматривала, договор прочла, а о комиссии он сам ничего не знал.
— Но в акте же написано, что дом непригоден.
— Там это указано. Но суду нужно показать сознательный обман, Марина. Судья не может просто решить, что вы кажетесь честнее. Найдите ложь, которая оставила запись.
Марина рассказала про обещанный отъезд к сыну. Про то, как об этом говорили Виктор и его сестра, в том числе при других людях. И про встречу на станции, когда ему уже полагалось быть за границей.
— Пока это ваше свидетельство, — сказала Ирина Михайловна. — Нужен документ: в такой-то день этот человек находился здесь и совершал какое-то действие с имуществом. Дата, его имя. Тогда рассказ об отъезде можно будет проверить. А установив одну преднамеренную ложь, легче показать, как она связана с остальным.
— Я найду такую бумагу.
— И еще придется заплатить судебный сбор. Иск имущественный, цена — 833 тысячи. По нашему расчету выходит примерно одиннадцать тысяч шестьсот.
На карте у Марины оставалось четырнадцать тысяч двести. Она молча смотрела на бланк. Сумма, которая для чужого кабинета была одной строчкой, для нее означала почти все оставшиеся средства.
В конце июля подали первый иск. Через девять дней пришло определение: заявление оставлено без движения. На почте Марина читала Тане перечень недочетов. Не подтверждено направление копии ответчику. Нет точного расчета цены иска. Судебный сбор внесен не полностью. Просьбу о рассрочке отклонили, на исправление дали десять дней.
— Значит, исправим, — сказала Татьяна.
— Чем, Таня?
Остаток на карте к тому времени сократился до двух тысяч шестисот. Марина пыталась понять судебные формулировки, а думала о том, как долго еще может пользоваться чужим диваном. Просить снова было тяжело. Не попросить означало остаться с тем, от чего она уже едва сумела уйти.
Август выдался душным. С Соней они спали валетом, просыпались около пяти: в комнате светало, дочь начинала ворочаться. Позднее Марина не любила рассказывать об этих неделях. В памяти оставались усталость, неловкость перед Таней и постоянный счет, который приходилось вести даже тогда, когда считать было почти нечего.
Она попробовала вернуться к работе. Через интернет нашелся заказ на восстановление старинного нагрудного украшения для фольклорного ансамбля из другого города. Прислали четыре тысячи аванса. Ночью Марина садилась под лампой; днем Соня требовала внимания, и сосредоточиться на тонком шве не удавалось.
На восьмой день заказчица написала, что финансирование прекратилось, коллектив расформировали. Заказ отменялся, аванс просили вернуть. Половина работы была сделана. Марина могла бы спорить, удержать плату за потраченное время, но перечислила все обратно. Ей казалось, что иначе она потеряет уважение к себе, а это было последним, за что еще удавалось держаться. Даже понимая, как тяжело будет без этих четырех тысяч, она не сумела поступить иначе.
Денег не осталось. Тогда Марина сняла серьги, подаренные Павлом после рождения Сони. Тонкое золото, маленькие гранаты. Все эти годы она почти не расставалась с ними. Теперь серьги пришлось отнести на первый этаж того же дома быта, где наверху принимала Ирина Михайловна.
Приемщик взвесил украшения, проверил пробу, назвал цену.
— Слишком мало, — сказала Марина.
— Это лом. Камни здесь ничего не добавляют. Золота полтора грамма.
— Полтора грамма пятьсот восемьдесят пятой пробы по вашему тарифу стоят больше.
— По какому это тарифу?
— У вас на стене указан. Можно умножить цену на полтора.
Приемщик сказал, что для лома предусмотрен другой тариф.
— Тогда покажите, где он указан, — ответила Марина. — Расценки на лом тоже должны быть вывешены.
Она стояла в выстиранном до бледности платье, с большим животом, и впервые за долгое время не собиралась уступать только потому, что человек за стойкой говорил увереннее.
Мужчина несколько секунд смотрел на нее, потом усмехнулся и прибавил девятьсот.
— Три тысячи двести. Больше никак. Сам на этом всего сотню заработаю.
Марина согласилась. На улице она села на скамью с полученными деньгами. Полный судебный сбор, одиннадцать тысяч шестьсот, продолжал стоять перед глазами. Даже эти три тысячи двести были меньше него на восемь тысяч четыреста. От такого сравнения решение не появлялось; оно только показывало, как далеко обычные судебные расходы оказались от ее нынешних возможностей.
И тогда вспомнилась Злата. «Приходи, когда сама поймешь, зачем тебе это». На станции Марина не понимала. Теперь понимала: ей требовалось найти запись о чужой лжи и не остаться совсем одной, пока она ее ищет…
