— Мне сейчас нужно быть с сыном.
Артём постоял ещё немного, переминаясь с ноги на ногу, и ушёл. После него осталась горечь. Он говорил правильные слова, но Нина чувствовала: его больше беспокоят слёзы матери, чем болезнь ребёнка.
Через пять дней их выписали. Сёма был слабым, капризным, но кашель стал мягче. Возвращаясь домой, Нина чувствовала тревогу. Она не знала, что ждёт её за дверью.
Раиса Павловна встретила их заботой, похожей на театральную сцену. На кухне стоял ужин, пол блестел, в вазе лежали фрукты. Свекровь ахала над Сёмой, причитала, как он похудел, суетилась вокруг Нины.
Вечером, когда они остались на кухне вдвоём, Раиса Павловна вдруг сказала:
— Ниночка, прости меня. Я старая глупая женщина. Не хотела вреда внуку. Больше ни одной сигареты дома. Обещаю.
Её глаза блестели. Голос дрожал. Нина почти поверила. Может быть, болезнь Сёмы действительно её испугала? Может, она наконец поняла?
Несколько дней в квартире держалось хрупкое подобие мира. Раиса Павловна выходила курить на улицу. Артём стал внимательнее: помогал с сыном, приносил вечером чай, спрашивал, устала ли Нина. Иногда они даже сидели рядом и смотрели фильм, как в прежние времена. Нина осторожно позволила себе надежду.
Однажды, разбирая покупки, она уронила мандарин. Он закатился под нижний шкаф. Нина присела, потянулась рукой и вместо фрукта нащупала что-то металлическое. С трудом вытащила плоскую серебристую коробочку с потёртым узором.
Портсигар.
Она открыла крышку. Внутри лежали три тонкие сигареты — именно такие, какие курила Раиса Павловна.
Сердце у Нины провалилось.
Свекровь не прекратила. Просто стала осторожнее.
Но где она курит? На балконе запаха не было. На кухне тоже. В ванной чисто.
Нина начала наблюдать. Прислушивалась к ночным шагам, замечала, когда Раиса Павловна слишком долго сидит в комнате, ловила едва ощутимые сладковатые запахи. Однажды ночью, проснувшись от плача Сёмы, она пошла на кухню за бутылочкой и услышала тихий шорох за дверью свекрови.
Дверь была прикрыта неплотно. Нина заглянула в щель.
Раиса Павловна сидела на кровати спиной к двери. В руке у неё было электронное устройство, из которого поднимались белёсые клубы пара. Она выдыхала их в открытую форточку.
Нину обдало холодом.
Вот почему запах почти исчез. Она просто сменила способ.
На следующий день, когда свекровь ушла за покупками, Нина вошла в её комнату. Ей было неприятно от самой мысли, что она роется в чужих вещах, но страх за сына оказался сильнее. В нижнем ящике комода, под бельём, она нашла зарядку и несколько маленьких флаконов с жидкостью. На этикетках были сладкие названия: яблоко, ягоды, вишня.
Ароматы легко маскировали никотин.
Вечером Нина попыталась поговорить с Артёмом.
— Я нашла у твоей мамы электронную сигарету. Она парит по ночам в комнате.
— И что? — Артём даже не поднял головы от компьютера. — Это же не обычные сигареты.
— Там тоже никотин. И пар, и ароматизаторы. Для Сёмы это опасно.
— Нин, не начинай. — Он раздражённо потёр лицо. — Ты опять ищешь, к чему прицепиться. Мама и так ходит по квартире на цыпочках. Она обещала не курить обычные сигареты — и не курит.
— Мне нужно, чтобы дома не было никакого курения. Никакого.
— А мне нужно, чтобы ты перестала вести себя как надзиратель, — резко сказал он. — Я устал от твоих бесконечных претензий.
Снова стена. Глухая, холодная, непробиваемая.
И тогда Нина поняла: Артём не просто не помогает. Он осознанно отворачивается от правды. Он выбирает мать даже там, где речь идёт о здоровье сына.
Раз слова не действуют, нужны доказательства.
На следующий день Нина купила маленькую скрытую камеру. Вечером, когда Раиса Павловна принимала ванну, она поставила устройство в её комнате, спрятав между книгами на полке. Руки дрожали, сердце стучало так громко, будто его можно было услышать через стену.
Она понимала, что переходит границу. Она следит за матерью мужа в собственном доме. Но что ещё ей оставалось? Как доказать, что она не истеричка, не придирчивая невестка, а мать, защищающая ребёнка?
Записи стали ударом…
