Под утро за окном посветлело. Боль не исчезла, но стала другой — холодной и ясной. Нина больше не чувствовала себя жертвой. Она чувствовала себя человеком, который прошёл через огонь и всё ещё стоит.
Она взяла телефон и набрала адвоката.
— Лариса Викторовна, здравствуйте. Это Нина. Мы отзываем мировое соглашение. Будем судиться. И добьёмся своего.
В следующие дни оцепенение медленно отступало, уступая место ноющей боли. Это было похоже на пробуждение после тяжёлой операции: защитная пустота исчезала, и каждое воспоминание отзывалось резью.
Нина ухаживала за Сёмой почти машинально: кормила, меняла подгузники, гуляла у дома отца. Делала всё правильно, но без прежней радости. Мысли возвращались к одному и тому же кругу: Артём, удар, ложь Раисы Павловны, разрушенный брак. Иногда, глядя на спящего сына, она беззвучно плакала, чтобы не разбудить его и не тревожить отца.
Ей казалось, что она больше никогда не сможет поверить человеку.
Игорь Степанович видел её состояние и не лез в душу. Он просто был рядом. Брал Сёму на руки, варил суп, ставил чай, молча чинил расшатавшуюся ручку шкафа. Его присутствие было крепким и спокойным, как стена.
Однажды вечером он вошёл в комнату и увидел Нину на полу. Перед ней лежали старые фотоальбомы. На пожелтевших снимках были её родители — молодые, улыбающиеся. Мама качает маленькую Нину на качелях. Отец держит её на руках. Они втроём у воды, счастливые, будто никакой беды в мире не существует.
— Твоя мама была сильной, — тихо сказал Игорь Степанович, садясь рядом.
— Знаю, — прошептала Нина.
— Когда она заболела, врачи почти не давали надежды. Но она боролась. Не ради себя — ради тебя. Хотела успеть увидеть, как ты растёшь, как идёшь в школу, как смеёшься.
Он замолчал, сглотнув ком.
— Она бы не хотела, чтобы ты исчезла в этой боли. Она хотела бы, чтобы ты боролась. Ради себя. Ради Сёмы.
Нина подняла на него заплаканные глаза.
— Я не знаю как.
— Бояться нормально. Но нельзя отдавать страху руль. Сделай боль силой. Не истерикой. Не местью ради мести. Холодной решимостью.
Он говорил спокойно, почти деловито, и эта твёрдость возвращала ей дыхание.
— Думаешь, я смогу?
— Я не думаю. Я знаю. Ты моя дочь. И дочь своей матери. В тебе есть стержень. Просто ты слишком долго позволяла другим делать вид, что его нет.
Этот разговор стал переломным. Нина поняла: у неё два пути. Либо тонуть в жалости к себе, позволяя Артёму и Раисе Павловне окончательно её растоптать, либо собрать себя по кусочкам и идти дальше.
Она выбрала второе.
Утром она позвонила Ларисе Викторовне.
— Мы продолжаем. Я хочу получить всё, что положено по закону: компенсацию за вложения, алименты на ребёнка, выплаты на моё содержание, пока Сёма маленький. И хочу, чтобы Раиса Павловна ответила за ложное обвинение.
Адвокат одобрительно хмыкнула.
— Вот теперь я слышу вас по-настоящему. По ложному доносу заявление уже принято, запись сильная. По имуществу будем требовать экспертизу ремонта и подтверждать вложения.
Следующие недели Нина собирала доказательства. Искала старые чеки, переписки с мастерами, договоры, выписки, фотографии ремонта. Составляла списки мебели и техники, купленных во время брака. Эта кропотливая работа неожиданно помогала. Она возвращала ощущение контроля.
Она также закончила давний дизайн-проект. Заказчик, узнав, что у неё сложная семейная ситуация, неожиданно согласился подождать. Когда Нина отправила финальные файлы и получила оплату, внутри что-то укрепилось.
Она может работать. Может зарабатывать. Может обеспечить себя и сына.
Однажды на прогулке она встретила старую подругу Женю. Они не виделись почти год.
— Нинка! — Женя обняла её. — Сколько лет! А это твой красавец?
