Савчук долго тер лицо руками.
— Номер какой-то. И слово… «Литвин». Кажется.
Литвин.
Эта фамилия ничего не говорила Елене. Но Дмитрий вспомнил. Артем когда-то помогал одной женщине из соседнего двора — Наталье Литвин — чинить ноутбук. У нее был брат Павел, фельдшер в частной клинике реабилитации. Артем дружил с ним, ездил на рыбалку, приносил домой вяленую рыбу, которую Елена ругала за запах.
Павла Литвина нашли через запросы. Он уже не работал в той клинике, уволился через месяц после исчезновения Артема. Когда к нему пришли, он не стал запираться.
— Я ждал, — сказал он.
Елена узнала об этом позже, из слов Ирины Павловны. Павел рассказал, что Артем позвонил ему с чужого телефона на рассвете, весь избитый, с рассеченной бровью и подозрением на сотрясение. Сказал, что не может идти в больницу и полицию, потому что не знает, кому верить: отец связан с Морозом, документы на мать подделаны, за ним следят. Павел привез его в старый дом своей тетки, обработал раны. Артем хотел через день выйти на связь с Дмитрием, но ему стало хуже: поднялась температура, начались провалы в памяти. Павел испугался и перевез его в маленький реабилитационный центр, где работал знакомый врач. Оформили под чужим именем, как пациента без документов после нападения. Это было незаконно, но Павел клялся, что хотел спасти его.
— А потом? — спросила Елена, чувствуя, что пол уходит из-под ног.
Ирина Павловна долго молчала.
— Потом у Артема были проблемы с памятью. Не полная амнезия, но сильная травма, стресс. Он помнил имя, обрывки, но панически боялся возвращаться. Павел утверждает, что Артем сам попросил никому не сообщать, пока не вспомнит, где доказательства. Потом центр закрыли, пациентов перевели. Документы были чужие. След потеряли.
— Он жив? — спросил Дмитрий.
Ирина Павловна посмотрела на них обоих.
— Есть основания думать, что да.
Елена не упала только потому, что Дмитрий держал ее за руку.
Артема нашли через три недели.
Не в подвале, не в тайном убежище, не в драматической погоне. Его нашли в небольшом столярном цехе при доме временного проживания, куда он устроился помощником мастера под именем Алексей. Он был в другом районе, далеко, но не за пределами обычной жизни: ходил в магазин, строгал доски, чинил табуретки, спал в комнате с железной кроватью и тумбочкой. У него была седая прядь у виска, шрам над бровью и взгляд человека, который слишком долго жил, ожидая удара из-за спины.
Когда Елене сказали, что можно приехать на опознание, она не заплакала. Она пошла в ванную, умылась холодной водой, потом долго не могла застегнуть пуговицу на пальто. Дмитрий застегнул молча. В машине они не разговаривали. За окном тянулись серые дома, остановки, ларьки, люди с пакетами. Елена смотрела на них и думала: «Как они могут идти за хлебом, когда мой сын жив? Как они могут не знать?»
В отделении, куда привезли Артема, пахло кофе, бумагой и мокрыми куртками. Ирина Павловна вышла к ним в коридор.
— Он в соседней комнате. Врач рядом. Не давите на него. Он многое помнит, но не всё. И он уверен, что вы могли быть в опасности.
Елена кивнула, хотя не поняла ни слова.
Дверь открылась.
Артем сидел на стуле у окна. Худой, слишком худой. Волосы короче, чем раньше. На нем был серый свитер, рукава натянуты на ладони. Он поднял голову.
Елена остановилась на пороге.
Год она представляла себе его мертвым. Год говорила с фотографией. Год целовала холодное стекло на табличке. Год просыпалась от того, что ей казалось: он зовет ее с кухни. И теперь он сидел живой в трех шагах, и ее тело не знало, что делать.
— Мам? — сказал он.
Голос был его. Ни один документ, ни одна экспертиза, ни одна фотография не могли быть сильнее этого голоса.
Елена сделала шаг, потом еще. Руки у нее дрожали. Она боялась прикоснуться — вдруг исчезнет. Артем поднялся, неловко, будто у него болели ребра.
— Мам, прости.
Она ударила его ладонью по груди. Слабо, почти детски.
— Молчи.
Потом обняла.
Он пах чужим мылом, деревом и чем-то лекарственным. Не могильной землей. Не пластиком. Не дождем. Живым потом, тканью, кожей. Елена вцепилась в него так крепко, что он тихо охнул, но не отстранился.
— Я думала, ты в земле, — шептала она. — Я думала, ты там. Я год… Артемка…
— Я хотел вернуться.
— Молчи.
Дмитрий стоял рядом, закрыв лицо рукой. Потом подошел и обнял их обоих. Артем уткнулся брату в плечо.
— Димка.
— Придурок, — сказал Дмитрий сдавленно. — Живой придурок.
Они плакали все трое. Не красиво, не как в кино. Елена всхлипывала, хватала воздух ртом, у Дмитрия текли слезы по небритым щекам, Артем дрожал всем телом, будто только теперь позволил себе испугаться.
Правда потом раскрывалась частями.
Артем вспомнил ту ночь. Он пришел к Сергею после разговора с Морозом, требовал пойти в полицию, признаться, пока не поздно. Сергей уговаривал его молчать, обещал «разобраться», просил подумать о матери. Артем записал часть разговора на диктофон. Когда уходил, возле подъезда его схватили люди Мороза. Его били не для убийства, а чтобы сломать, забрать копии, узнать, кому он передал документы. Он сумел сбежать со склада утром, когда один из охранников заснул. Добрался до Павла. Потом травма, страх, чужие документы, провалы памяти.
— Почему ты не позвонил, когда стало лучше? — спросила Елена спустя несколько дней, когда Артема отпустили домой под наблюдение врача.
Они сидели на кухне. На столе стоял суп, хлеб, чашки. Всё было обыкновенно, и от этого у Елены снова дрожали руки.
Артем смотрел в тарелку.
— Я звонил. Один раз. Через месяца два. Набрал домашний, услышал голос отца на автоответчике у тебя… ну, старое сообщение, где он говорил про ремонт крана. Меня переклинило. Я подумал, он рядом, что он следит. Потом мне казалось, что за мной ходят. Врач сказал, после травмы бывает. Я не оправдываюсь.
Елена молчала.
— Я боялся, что приведу их к вам. И… — он сглотнул. — Я стыдился. Что оставил тебя хоронить пустой гроб.
— Это не ты оставил.
— Но я был жив.
Она закрыла глаза.
Счастье, оказывается, тоже может болеть. Оно не отменяло года ужаса, не стирало пустую могилу, не возвращало ночи, проведенные у фотографии. Елена радовалась, что сын жив, и одновременно злилась на него, на себя, на Сергея, на всех, кто отнял у нее год материнства. Иногда она просыпалась и шла проверять, спит ли Артем на диване в комнате Дмитрия. Стояла в дверях, слушала его дыхание. Он просыпался от малейшего звука, резко садился, и они оба виновато смотрели друг на друга.
— Мам, я здесь….
