— Я знаю.
— Иди спать.
— Сейчас.
Но она стояла еще минуту.
Следствие длилось долго. Сергей признал часть вины: участие в финансовых схемах, подделку документов, сокрытие обстоятельств исчезновения. Он отрицал, что знал о похищении заранее, но записи, показания Мороза и документы говорили иначе: он не хотел смерти сына, но сознательно отдал его людям, которые должны были «припугнуть» и забрать доказательства. За пустую могилу он тоже отвечал — подписи на документах, платежи, звонки. Мороз пытался свалить всё на подчиненных, но слишком многие заговорили, когда поняли, что он больше не всесилен.
Договор займа на Елену признали поддельным. Квартиру удалось защитить. Несколько семей, пострадавших от махинаций с похоронами и кладбищенскими местами, тоже подали заявления. История, начавшаяся с провала земли на одной могиле, вытянула наружу целую сеть чужой жадности, страха и молчания.
Галина Андреевна пришла к Елене через месяц после возвращения Артема. Она постарела за это время так, будто прошел не месяц, а десять лет. Стояла в прихожей, держала в руках пакет с яблоками.
— Я не прошу прощения, — сказала она. — Его нельзя попросить за такое.
Елена не ответила.
— Я должна была тогда сказать тебе про ссору. Должна была не верить Сергею. Я мать, а поверила сыну больше, чем совести.
Артем вышел из комнаты. Галина увидела его и закрыла рот ладонью.
— Бабушка, — сказал он тихо.
Она заплакала — впервые по-настоящему, некрасиво, с хрипом. Артем подошел не сразу. Стоял, сжав руки, боролся с собой. Потом всё-таки обнял ее. Елена отвернулась к окну. Прощение не приходило быстро. Оно вообще не было обязано приходить. Но жизнь уже шла дальше, и в ней оставалось место для сложных, болезненных попыток стать людьми, а не только виноватыми и пострадавшими.
На кладбище Елена вернулась весной.
Не одна. С ней были Дмитрий и Артем. У могилы уже не было таблички с фотографией. Провал засыпали, землю выровняли. Формально это место больше не было могилой ее сына. Николай Петрович, смущаясь, предлагал перенести табличку, убрать оградку, оформить всё как пустое место. Елена решила иначе.
Они поставили там небольшую скамейку и посадили березовый саженец рядом со старой кривой березой. Не как памятник смерти, а как знак того, что правда иногда пробивается даже через сырую землю, мусор и ложь.
Артем стоял рядом, худой, в темной куртке, щурился от весеннего света. На его шее снова была серебряная цепочка из ячейки номер 17. Он долго смотрел на ровный прямоугольник земли.
— Я не знаю, что чувствовать, — сказал он.
Дмитрий сунул руки в карманы.
— Нормально. Мы тоже не знаем.
Елена достала из пакета белые хризантемы. Те самые, которые раньше приносила к могиле. Теперь она не знала, куда их положить. Подумала и поставила букет в банку у саженца.
— Мам, — тихо сказал Артем. — Не надо мне цветы.
Она посмотрела на него.
— Это не тебе мертвому. Это мне живой.
Он кивнул.
Они сидели на скамейке долго. Мимо проходили люди, несущие ведра, венки, пакеты с тряпками. Где-то скрипела калитка, вороны спорили на ветках, ветер шевелил ленточки на соседней оградке. Обычное кладбище, обычная весна, обычная жизнь рядом со смертью.
Елена взяла Артема за руку. Он не отнял. Его ладонь была теплая, шершавая, настоящая.
— Я злилась на тебя, — сказала она.
— Знаю.
— И еще буду злиться…
