Тарас Бойко привык, что люди опускают взгляд первыми. Его боялись владельцы заведений, должники, мелкие чиновники, случайные прохожие. Но сейчас он встретился не с чиновником и не с запуганным водителем на дороге. Взгляд Гнатюка был неподвижным, тяжёлым, как прицел. В нём не было раздражения — только оценка, от которой у Борова пересохло во рту.
— Ты кто такой, чтобы командовать? — всё же выдавил он, стараясь вернуть себе наглость.
Гнатюк не дал ему договорить.
— Это мой солдат. Мой человек в форме. Пока он стоит в строю, ответственность за него лежит на мне.
Генерал поднял с пыльной дороги упавшее полевое кепи Левченко, стряхнул с него грязь и сделал шаг к Бойко. Вроде бы всего один шаг, но трое подручных Борова невольно отступили, будто перед ними сдвинулась не человеческая фигура, а стена.
— Вы понимаете, на кого подняли руку?
— Да он сам… — начал Бойко, но его оправдание прозвучало жалко даже для него самого. — Он первый начал.
Уголок губ Гнатюка едва заметно дрогнул.
— Солдат после тридцати километров марша, в полной выкладке, решил задираться к четырём здоровым мужчинам у дороги. Убедительная сказка.
Он перевёл взгляд на всех четверых.
— На колени. Руки за голову. Десять секунд.
Эти слова были произнесены без крика, но с такой властью, что солдаты, стоявшие поодаль, невольно выпрямились. Боров и его люди, однако, жили по другим правилам. Один из подручных, решив показать смелость перед главарём, сорвался с места и бросился на генерала.
— Товарищ генерал-полковник! — крикнул кто-то из солдат.
Гнатюк даже не отступил. Он встретил нападавшего коротким движением, перехватил его руку, вывернул корпус и провёл болевой приём так быстро, что тот не успел понять, когда оказался на земле. Мужчина рухнул на колени, хрипло вскрикнул и больше не попытался подняться. Генерал отпустил его и снова посмотрел на Борова.
— Пять секунд.
Страх прошёл по бандитам быстрее жары. Перед ними стоял не кабинетный старик и не парадный командир. Это был человек, чья сила не нуждалась в доказательствах. Бойко первым опустился на колени, за ним — двое остальных. Руки легли на затылки, усмешки исчезли…
