Зал суда каждый день заполнялся до отказа. Журналисты занимали места заранее, потерпевшие приходили целыми семьями, обычные люди стояли в коридорах, ожидая хотя бы короткого сообщения изнутри. Для многих этот процесс стал больше, чем уголовным делом. В нём решалось, можно ли вытащить на свет тех, кто годами чувствовал себя неприкасаемым.
У Черняка была сильная команда адвокатов. Они пытались построить защиту на том, что первые доказательства собрали военные, а значит, всё последующее расследование якобы выросло из незаконного вмешательства. Они называли операцию Гнатюка личной расправой, говорили о политической подоплёке, требовали признать материалы недопустимыми.
Но межведомственная группа работала без спешки и без слабых мест. На основе первоначальных данных следователи провели полноценные процессуальные действия: проследили финансовые потоки, получили записи переговоров в установленном порядке, изъяли документы через суд, допросили посредников. Решающим стало показание помощника Черняка, который годами связывал депутата с людьми Борова и передавал указания через безопасные, как им казалось, каналы.
Затем начались свидетельские допросы. В зал выходили владельцы отнятого бизнеса, управляющие заведений, бывшие должники, люди, которых заставляли платить за спокойствие. Многие говорили дрожащими голосами. Некоторые плакали. Но они всё равно говорили, потому что впервые видели: страх, державший их годами, дал трещину.
Наконец пристав вызвал свидетеля, с которого всё началось.
Максим Левченко вошёл в зал уже не тем растерянным рядовым, что стоял тогда у дороги. За год он повзрослел, стал сержантом, движения его стали собраннее, взгляд — спокойнее. Он занял место свидетеля и подробно, без лишнего пафоса, рассказал о жаре, колонне, внедорожнике, толчке, ударе, о том чувстве унижения, которое оказалось тяжелее боли.
Адвокат Черняка поднялся с мягкой улыбкой, за которой пряталась ловушка.
— Сержант Левченко, скажите, вы уверены, что не спровоцировали конфликт? Молодость, усталость, эмоциональное состояние после марша… Возможно, вы ответили грубо, и ситуация вышла из-под контроля?
Максим посмотрел на него прямо. В зале стало тихо.
— Я был уставшим, — сказал он. — Очень уставшим. Но усталость не делает человека виноватым в том, что его бьют. До формы я был обычным гражданином, а в форме остался им же, только с обязанностью служить. В тот день я не думал о своей гордости. Я чувствовал, что вместе со мной пытаются унизить всех, кто молча несёт службу и не имеет права отвечать кулаком на кулак.
Он сделал паузу.
— Форма не принадлежит одному человеку. Пока она на мне, я отвечаю не только за себя.
В зале раздались аплодисменты, и судье пришлось несколько раз призвать присутствующих к порядку.
Последним свидетелем вызвали Андрея Гнатюка. Он поднялся к месту для показаний ровно, без торжественности. Седина у висков стала заметнее, но голос оставался тем же — спокойным и твёрдым.
— Я солдат, — сказал он. — Моя обязанность — защищать страну, людей и тех, кто стоит в строю рядом со мной. Подсудимые превратили должности, деньги и страх в оружие против закона. Они оскорбили армию не потому, что ударили одного рядового, а потому, что решили: форма не будет защищена, если за ней стоит простой парень. Я не жалею о своих действиях. Операция «Стальной закон» была началом борьбы, которую мы обязаны были начать…
