По залу прошёл шорох. Гнатюк сделал знак, и за его спиной ожил большой экран.
— Сначала вы увидите запись с камеры офицера сопровождения. Она сделана в день нападения на нашего солдата.
На экране появилась дорога, жара, колонна, чёрный внедорожник, резко вклинивающийся в строй. Потом — Боров, его люди, толчок, удар. Запись была достаточно чёткой, чтобы каждый в зале увидел: Максим Левченко не нападал, не спорил, не провоцировал. Он стоял усталый, в полной выкладке, и пытался удержать достоинство, пока его били и унижали.
В зале кто-то тихо ахнул. Несколько журналистов перестали печатать. Камеры, напротив, приблизили изображение.
— Это, по словам некоторых должностных лиц, была мелкая ссора, — сказал Гнатюк. — На ваших глазах солдата, исполнявшего служебную задачу, ударили при свидетелях. Его товарищи не вмешались только потому, что им приказали соблюдать закон. И теперь тех, кто это сделал, называют добропорядочными гражданами.
Он снова кивнул помощнику. На экране сменился материал.
— Далее — запись разговора задержанного Тараса Бойко с полковником полиции Семёном Дорошенко.
Из динамиков раздался раздражённый голос Дорошенко:
— Что опять?
Голос Борова звучал развязно, с весёлой хрипотцой:
— Да ничего серьёзного, Семёныч. Пару сапог на дороге приструнили. Только их генерал выпрыгнул, злой такой. Проблем не будет?
— Вы совсем без головы, — вздохнул Дорошенко. — Ладно, улажу. Сидите тихо. На военных пару статей выпустим — сами хвост подожмут. Делайте своё, только не мелькайте.
Теперь зал молчал иначе. Это была уже не журналистская пауза, а шок. Высокопоставленный полицейский, ещё вчера рассуждавший о правах граждан, на записи фактически обещал прикрыть преступников и ударить по военным через прессу.
Гнатюк вывел на экран следующие документы: страницы чёрной бухгалтерии, схемы переводов, фотографии встреч, списки заведений, через которые проходили деньги, показания потерпевших. Всё было подано без истерики, сухо и последовательно — даты, суммы, фамилии, связи. Чем спокойнее говорил генерал, тем тяжелее становилась правда.
— Вот причина, по которой мы действовали самостоятельно, — сказал он. — Когда структура, обязанная защищать людей, превращается в щит для преступников, у армии не остаётся права закрыть глаза на нападение на своего солдата. Мы не искали мести. Мы пресекали угрозу, которая давно вышла за рамки одной дороги и одного удара.
Он опёрся ладонями о трибуну.
— Я задам только один вопрос. Какое государство мы строим, если человек в форме может быть избит при исполнении долга, а те, кто должен расследовать преступление, заранее готовят ложь для газет? Ответ на этот вопрос должны дать не только военные. Его должны дать все, кто ещё отличает закон от страха.
На следующий день тон публикаций изменился. Газеты, ещё вчера обвинявшие дивизию, напечатали кадры с записи и выдержки из документов. В информационном поле вместо «произвола» зазвучали слова «сговор», «коррупция», «покровительство банде». Общественное мнение развернулось резко, почти болезненно. Но правда, поднятая Гнатюком, оказалась только первым слоем того, что скрывалось глубже…
