После ареста Боров быстро понял, что один Дорошенко его больше не спасёт. Сначала он молчал, пытался торговаться, требовал адвокатов, угрожал жалобами. Но когда перед ним положили документы, записи и показания собственных людей, самоуверенность начала осыпаться. Чтобы уменьшить будущий срок, он стал говорить.
Следователи военной прокуратуры, анализируя его признания и изъятые бумаги, всё чаще переглядывались. Группировка Бойко была лишь нижним этажом куда более крупной системы. Через её каналы проходили запрещённые вещества из дальних регионов, незаконное оружие, деньги от подпольных заведений и силовых захватов. Боров распоряжался улицей, но над ним стояли люди, которым улица была нужна как инструмент.
Главное имя всплыло из нескольких источников одновременно. Записи разговоров, бухгалтерия, показания помощников и посредников указывали на действующего депутата высшего законодательного собрания Романа Черняка. На публике он изображал защитника простых людей, говорил о справедливости, любил появляться среди рабочих и пенсионеров. В действительности же, как следовало из материалов, он получал от группировки крупные незаконные пожертвования, лоббировал её интересы и использовал людей Борова для давления на политических противников и конкурентов в строительных проектах.
Дорошенко тоже оказался не самостоятельной фигурой, а ставленником Черняка. Эта связь выводила дело далеко за пределы полномочий одной дивизии. Гнатюк немедленно подготовил доклад в высшие военные инстанции и совет безопасности. Когда материалы легли на стол главы государства, реакция была мгновенной. Скандал уже касался не только чести армии, но и самих основ государственной безопасности.
По распоряжению руководства создали межведомственную следственную группу. В неё вошли сотрудники службы безопасности, следственного бюро и военной прокуратуры. Теперь острие расследования было направлено не на Борова и даже не на Дорошенко, а на человека, который привык прятаться за депутатским мандатом и громкими словами.
Тем временем Максим Левченко лежал в госпитале и смотрел новости из маленькой палаты, где пахло лекарствами и чистым бельём. Сначала его мучило чувство вины. Ему казалось, что из-за его разбитой губы поднялась буря, слишком большая для одного рядового. Но чем больше он узнавал, тем яснее понимал: дело было не в нём одном. Через его боль наружу вышла гниль, которую долго прятали под вывесками, должностями и газетными строками.
Однажды он попросил медсестру передать записку командиру дивизии.
— Напишите, пожалуйста, точно, — сказал он, с трудом подбирая слова. — Рядовой Максим Левченко готов явиться на все судебные заседания и рассказать правду о том, что видел и пережил. Я не хочу прятаться. Я тоже гвардеец.
Эта короткая записка дошла до Гнатюка вечером. Генерал прочитал её дважды, сложил и убрал в карман кителя. Мужество простого солдата стало последним тихим огнём, которого недоставало большой борьбе…
