Переплёт был потёртый, уголки загнулись. Внутри — её бабкин почерк, потом её матери, потом её собственный, молодой, когда она ещё только училась у старой Руденко. Молитвы.
Не церковные — старше, другие. Слова, которые знали немногие и которые, по словам Руденко, работали именно потому, что шли не от ума, а от чего-то глубже. Лидия ни разу не открывала эту тетрадь с той ночи, когда жгла травы.
Сейчас она зажгла три свечи, поставила их треугольником вокруг лавки, где лежал Денис. Комната наполнилась живым, дрожащим светом. Пчелиный воск пах тепло и немного сладко — совсем не так, как всё происходившее в комнате.
Лидия раскрыла тетрадь. Страницы пахли старой бумагой и чем-то ещё, не травами, чем-то другим, что она не взялась бы назвать. Она начала читать в полголоса.
Слова шли медленно; буквы от времени выцвели, некоторые приходилось угадывать по контексту. Голос у неё был тихий, ровный, без выражения, как у человека, который читает и одновременно прислушивается к чему-то внутри. Потом голос стал твёрже.
Она не заметила, в какой момент это произошло: просто слова начали идти иначе, увереннее, как будто что-то откликнулось. А потом земля качнулась. Не земля — голова.
Лидия опустила тетрадь и обнаружила, что держится рукой за край стола. Всё перед глазами плыло; темнота наступала с краёв, как вода, которая прибывает с берегов. Во рту появился металлический привкус.
Тошнота поднялась снизу резко и основательно, как бывает от удара. Лидия закрыла глаза. Переждала.
Открыла. Темнота немного отступила. А мальчик на лавке — она видела это совершенно точно при свете трёх свечей — чуть шевельнул рукой.
Едва заметно. Но шевельнул. Лидия смотрела на эту руку.
Хотела перевести взгляд на тетрадь, но пальцы вдруг разжались сами собой. Тетрадь выскользнула из рук и упала на пол с тихим шлепком. Она сделала вдох.
Медленно. Потом ещё один. Комната не спешила возвращаться на место, но Лидия её больше не ждала.
Она опустила взгляд на Дениса. Мальчик лежал так же, как лежал, под тулупом; голова чуть повёрнута набок. Но рука, рука, которую он шевельнул несколько минут назад, теперь лежала иначе, не так, как бывает у человека полностью без сознания.
Пальцы были чуть согнуты. Живо. Лидия нагнулась и подняла тетрадь с пола.
Пальцы плохо слушались; тетрадь пришлось подхватывать дважды. Она нашла страницу и продолжила. Читала медленно, тяжело, выговаривая каждое слово отдельно.
Голос садился; буквы перед глазами иногда сливались в одну размытую полосу. Холодный пот выступил на лбу и висках, рубашка прилипла к спине. В груди что-то давило — не боль, скорее тяжесть, как будто кто-то положил руку и не убирал.
Лидия не останавливалась. Она не смогла бы объяснить словами, что именно происходило, ни тогда, ни после. Это было похоже на то, как тянут верёвку с двух концов: с одной стороны тянула она, с другой — что-то тёмное и тяжёлое, вцепившееся в мальчика.
И каждое слово из тетради было как шаг назад, как ещё один рывок на себя. Но верёвка не отпускала. Час шёл, потом второй.
Свечи оплывали. Воск капал на деревянный пол, застывал маленькими белыми лужицами. Лидия этого не видела.
Она видела только страницу, только Дениса, только его руку, которая время от времени чуть двигалась. К рассвету, когда за окном начало сереть и первая птица где-то в деревне подала голос — одиноко, как будто сама удивилась, что уже утро, — Денис открыл глаза. Не полностью.
Не так, как просыпаются. Веки поднялись медленно, тяжело, и взгляд, который смотрел из-под них в потолок, был пустым, как стекло, в которое смотришь, не видя ничего за ним. Но глаза были открыты.
Лидия замолчала. Смотрела на него, не двигаясь, боясь даже сделать лишний вдох. Потом веки опустились снова.
Из соседней комнаты раздались шаги — торопливые, босые, — и в дверях появилась Оксана. Она, видимо, не спала, только лежала с закрытыми глазами, потому что была одета и совершенно бодра — той особой бодростью, которая бывает у людей, которые и не засыпали по-настоящему. Она увидела лицо Лидии и остановилась…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
