Оксана не вскрикнула. Только поставила кружку на стол, и кружка стукнула о дерево чуть громче, чем нужно.
— Это можно… — начала она.
— Иди спать, — перебила Лидия. — Вон там, на сундуке, подушка.
— Ложись.
— Я не могу спать, пока он…
— Ты с самого утра на ногах и еле держишься, — сказала Лидия.
— Ты мне не поможешь без сна. Никому не поможешь.
Она уже не смотрела на Оксану.
Она смотрела на рабочие полки над столом, туда, откуда восемь лет брала травы только по привычке, без всякой цели. Но теперь цель была.
Зверобой пах летом — сухим, пыльным, немного медовым, — и этот запах странно не вязался с тем, что происходило в комнате. Лидия работала молча.
Она выдвигала ящики, снимала с полок пучки, раскладывала на столе с той деловитой точностью, с какой опытный человек раскладывает инструменты перед работой: не торопясь, но и не мешкая, каждая вещь — на своё место. Зверобой, полынь, чабрец. Корень валерьяны, который пришлось поискать, завалился за берёзовую кору в нижнем ящике.
Сухой донник, мята, немного душицы. Оксана сидела в углу на табурете и смотрела. Лидия сказала ей один раз, спокойно, не повторяя: «Молчи и не плачь».
Оксана держалась. Только пальцы у неё то сплетались, то расплетались на коленях, сами по себе, без её участия. Чайник на печи начал гудеть, потом засвистел.
Лидия сняла его, залила травы в большой глиняный горшок, накрыла крышкой. Кухня наполнилась паром и запахом, густым, травяным, немного горьким, как бывает только у настоящих сборов, не аптечных пакетиков. Она работала над мальчиком всю ночь.
Сначала отвар внутрь — по ложке, осторожно, запрокидывая голову Дениса и ожидая, пока он проглотит. Мальчик глотал, не просыпаясь, на рефлексе — это был хороший знак, хоть и маленький. Потом растирание.
Грудь, спина, ноги от ступней до колен. Лидия грела ладони над свечой перед каждым касанием, чтобы не касаться мальчика холодными руками. Растирала медленно, круговыми движениями, что-то шепча при этом: не молитву, не заговор, просто слова, которые её руки привыкли слышать за долгие годы работы, длившейся больше четверти века.
Потом пар. Она заварила новый сбор, поставила горшок рядом с лавкой, накрыла мальчика и горшок вместе старой шалью, создавая марево, чтобы он дышал травяным воздухом. Оксана в своём углу не спала и не мешала.
Только однажды, около полуночи, встала и подошла к сыну, просто посмотреть. Лидия не остановила её. Посмотреть — это не мешать.
За окном дождь окончательно превратился в морось, потом и морось стихла. Деревня спала. В доме было слышно только потрескивание дров в печи, тихое дыхание мальчика и изредка скрип половицы под ногами Лидии.
К рассвету она знала ответ. Он был не тот, которого она хотела. Денис лежал всё так же: серый, тихий, дышал тяжело.
Температура не упала, цвет лица не изменился. Когда Лидия взяла его за руку и тихо позвала по имени, он не отреагировал никак. Будто звук не доходил туда, где он сейчас находился.
Лидия выпрямилась, вытерла руки о передник и некоторое время смотрела в окно, где серело раннее утро. Травы не работали. Она это знала теперь точно.
Тогда она попробовала другое. Достала со дна сундука старую жестяную коробку: в ней хранились вещи, которые она не выбросила восемь лет назад и о которых предпочитала не думать. Воск — жёлтый, пчелиный, твёрдый кусок.
Морская соль в холщовом мешочке. Масло на травах, настоянное на зверобое и чистотеле, тёмно-зелёное, с острым запахом. И берёзовый уголь — три кусочка, завёрнутые в чистую тряпицу.
Оксана наблюдала из своего угла. Она уже не пыталась спрашивать, что это и зачем, просто смотрела, и в её молчании было что-то похожее на доверие, хотя, возможно, это была просто усталость. Лидия работала с воском и солью, делала то, что когда-то хорошо помогало при сглазе, при наведённой пустоте, при чужом злом взгляде.
Это была другая работа, нетравяная, более тонкая, требующая тишины и сосредоточенности. Она почти закончила, когда в дверь постучали. Громко, по-хозяйски.
«Открыто!» — крикнула Оксана прежде, чем Лидия успела что-то сказать. Вошёл Олейник, сосед с соседней улицы, плотный мужчина лет пятидесяти пяти, в резиновых сапогах и телогрейке. Он явно шёл по каким-то своим утренним делам и зашёл мимоходом, но, увидев мальчика на лавке, остановился.
— Это что ещё такое? — сказал он, оглядывая комнату с тем выражением, с каким люди практичные и приземлённые смотрят на всё, что не поддаётся объяснению через здравый смысл. — Лидия Петровна, да что вы тут?
— Доброе утро, Степан Андреевич, — сказала Лидия ровно, не оборачиваясь.
— У меня машина стоит, — сказал Олейник, не снижая голоса. — Заводится с полуоборота. До ближайшей больницы довезу за сорок минут. Там врачи, оборудование, реанимация.
— А тут травки и свечки.
— Спасибо, — сказала Лидия.
— Это не спасибо, это ребёнок, — отрезал Олейник и посмотрел на Оксану.
— Ты мать? Ты понимаешь, что происходит?
Оксана смотрела на него, потом переводила взгляд на Лидию, потом снова на него, и было видно, что внутри у неё именно это и происходит: она понимает обоих и не знает, кому из них верить.
— Там не найдут, что лечить, — сказала Лидия. — Это не болезнь, которую видит их техника. Везите — они сделают анализы, скажут: показатели в норме, — и отправят домой. Я это видела.
— А вы, значит, видите то, что они не видят, — произнёс Олейник без вопросительной интонации.
— Иногда да, — сказала Лидия просто.
Олейник постоял ещё немного, переступил с ноги на ногу, отчего половица под ним жалобно скрипнула.
Посмотрел на мальчика. Потом на Лидию. Потом сказал: «Если к вечеру хуже будет, я приеду и не спрошу», — и вышел, притворив дверь с той аккуратностью, которая у сердитых людей иногда страшнее хлопка.
Оксана смотрела на закрытую дверь. Потом перевела взгляд на Лидию, и в этом взгляде было именно то, что Лидия и ожидала: половина веры и половина сомнения, и ни та, ни другая половина не перевешивала.
— Ложитесь, — сказала Лидия. — Хоть немного.
— Я не смогу.
— Попробуйте.
Лидия меняла компрессы, поила мальчика отварами, сидела рядом, слушала его дыхание. Денис иногда двигался, поворачивал голову, однажды что-то пробормотал неразборчиво. Но не просыпался, не открывал глаза по-настоящему, не возвращался.
К середине дня Лидия поняла, что думала об этом уже несколько часов, просто не позволяла мысли дооформиться до конца. А теперь позволила. То, что она умеет делать руками, не работает здесь.
Всё, что она знала о травах, о притираниях, о сглазе и о порче, она попробовала или пыталась попробовать. Мальчик оставался там, где был. В той тишине, куда её инструменты не доставали.
Оставалось ещё одно. То, чего она не трогала восемь лет. Тетрадь в чёрном переплёте лежала на полке за кулинарными книгами, засунутая намеренно, как засовывают вещи, которые не хочется видеть каждый день.
Лидия достала её в сумерках. Оксана наконец-то сдалась и уснула на сундуке сидя, прислонившись к стене. Лидия положила тетрадь на стол, но не открывала. Просто смотрела на неё…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
