Лидия не дышала, наверное, секунды три. Потом её рука сама поднялась и легла на щеколду, без всякого осознанного решения: просто пальцы нашли холодный металл и потянули. Дверь открылась.
На пороге стояла молодая женщина лет двадцати восьми, мокрая насквозь, волосы прилипли к щекам, куртка нараспашку. На руках она держала мальчика, завёрнутого во взрослую куртку поверх его собственной одежды. Мальчик был маленький; голова безвольно лежала на плече матери, и даже при свете одной свечи было видно, что лицо у него нездорового серого цвета — не белого, как при обычной температуре, а именно серого, землистого.
Лидия смотрела на него секунду, не больше. «Заходите», — сказала она и отступила в сторону. Оксана вошла, оставляя мокрые следы на деревянном полу.
Она говорила быстро, глотая слова, пока Лидия закрывала дверь: о том, как утром Денис пожаловался на голову и живот, как она упросила соседа довезти их в местную больницу, как врач Бойко осмотрела мальчика, сказала: «Сильный вирус, ничего страшного», — и отпустила домой с жаропонижающим. Как дома буквально за два часа он из просто вялого превратился в такого — неподвижного, не отвечающего на имя. «Я его зову, а он не реагирует», — сказала Оксана, и голос у неё впервые дрогнул по-настоящему, без срыва, тихо.
«Глаза открывает иногда, но как будто не видит». Лидия уже стояла рядом с мальчиком, не касаясь его, только смотрела на цвет кожи, на дыхание, на то, как лежат руки. «Положи его сюда», — сказала она и кивнула на лавку у стены.
Оксана послушалась. Пока она укладывала сына, её руки двигались с той осторожной точностью, с которой укладывают что-то очень хрупкое: придерживала голову, расправляла куртку, поправляла воротник. Совершенно лишние движения, которые ничему не помогали, но остановить их было невозможно.
Лидия взяла свечу и поднесла к лицу мальчика. Семь лет, небольшой, темноволосый, в мать. Дышал тяжело, с усилием, как будто каждый вдох давался не сам по себе, а с напоминанием.
— Как давно это началось? — спросила Лидия, не отрывая взгляда от мальчика.
— С утра плохо.
— А вот так?
Оксана запнулась.
— Часа два, наверное. Может, три.
— Кто-нибудь был у вас дома в последние дни? Чужие?
Оксана подняла голову, вопрос её, кажется, застал врасплох.
— Ну… Соседи заходили.
— Валентина Мороз с соседней улицы позавчера. «За солью, — говорит, — зашла».
Лидия выпрямилась, но ничего не сказала.
Лидия поставила свечу на край лавки. Оксана качнулась, едва не упала; Лидия машинально придержала её и повернулась к Оксане.
— Я не лечу, — сказала она. — Восемь лет не лечу.
Оксана смотрела на неё.
Не плакала — видимо, слёзы кончились ещё по дороге. Просто смотрела, и в этом взгляде было столько усталого, загнанного отчаяния, что Лидия поняла: эта женщина сегодня уже исчерпала всё, что можно исчерпать, и то, что она всё ещё стоит на ногах, само по себе маленькое чудо.
— Я знаю, — тихо сказала Оксана.
— Все в деревне знают. Я бы не пришла, если бы было куда ещё.
Дождь за окном шёл всё так же ровно.
Мальчик на лавке дышал тяжело, с хрипом, но дышал. Свеча горела, отбрасывая на стену большую неровную тень. Лидия стояла и смотрела на ребёнка.
Где-то в груди, там, где восемь лет назад она что-то запечатала и велела себе не трогать, шевельнулось что-то неудобное и настойчивое. Она и сама не заметила, как сделала шаг назад — не к двери, а вглубь комнаты, освобождая проход.
— Снимай с него мокрое, — сказала Лидия уже на ходу, направляясь к полкам с травами.
— И сама тоже. Простудишься — мне двоих не надо.
Тулуп пах овчиной и чабрецом, Лидия хранила в нём сушёные пучки, чтобы моль не заводилась.
Она накрыла мальчика до подбородка, подоткнула края с боков и отступила на шаг, не отрывая взгляда от его лица. Лампу она поднесла ближе — старую керосинку, которая давала больше запаха, чем света, но зато не мигала. При её ровном жёлтом свете лицо Дениса было видно хорошо.
Слишком хорошо. Жар был — это чувствовалось даже без прикосновения: от мальчика шло тепло, как от остывающей печи. Дыхание тяжёлое, но ровное.
Всё это Лидия отметила и отложила в сторону, потому что не это её останавливало. Было что-то ещё. Что-то в том, как лежало его тело: слишком тихо, слишком покорно, как будто мальчик не просто спал и не просто болел, а отсутствовал.
Как будто его здесь было меньше, чем должно быть. Лидия видела такое однажды, давно, и память об этом поднялась сейчас откуда-то из глубины, неприятная, узнающая. Она поставила лампу на край лавки и выпрямилась.
За спиной у неё Оксана сидела на табурете у стола, держа ладони на коленях. Руки у неё мелко подрагивали не от холода — куртку она сняла и сама уже высохла у печки, — а от той внутренней дрожи, которая бывает, когда человек слишком долго держится и тело начинает потихоньку об этом напоминать. Под глазами у неё залегли тёмные тени, губы были бледные.
Лидия принесла ей кружку с горячей водой — чай она не предложила, потому что заваривать было некогда, — поставила на стол и сказала коротко: «Пей». Оксана взяла кружку обеими руками, как берут что-то, за что можно держаться. Отпила.
Поставила обратно. И они обе молчали какое-то время: Лидия стояла у лавки, Оксана сидела у стола, а между ними было восемь лет всего того, о чём ни одна из них не начинала говорить. Заговорила Оксана.
Тихо, глядя в кружку, Оксана сказала:
— Лидия Петровна, я не держала на вас обиды. Никогда.
— Хочу, чтобы вы знали.
Лидия слушала, не поворачиваясь.
— Знаю, — ответила она наконец, и голос у неё был ровный, без интонации.
Слышала. Она и правда слышала. Восемь лет назад, когда Оксана вышла из больницы, передала через Лисенко, соседку, которая знала всех и всё и перемещалась по деревне с новостями с той скоростью и неизбежностью, с какой распространяется запах пирогов.
Лидия получила то сообщение, кивнула и не ответила ничего. Что тут ответишь? Оксана чуть подняла голову.
— Я потом…
— Всё наладилось, — сказала она, и в этих словах было что-то такое осторожное, как будто она сама ещё удивлялась этому факту. — Через три месяца после выписки забеременела. Сама, без ничего.
— Просто вдруг.
Лидия повернулась и посмотрела на неё.
— Муж у меня Роман Савченко, мы с ним вместе все эти годы, — продолжала Оксана.
— Живём здесь, в деревне. Денис родился здоровый, крупный.
Она помолчала и добавила совсем тихо:
— Семь лет ему.
Она посмотрела на сына, лежащего под тулупом, и что-то в её лице при этом сделалось таким, что Лидия отвела взгляд. Не потому, что ей было неловко смотреть, а потому, что некоторые вещи не предназначены для чужих глаз.
— Без него я не…
Оксана не закончила.
Просто взяла кружку и снова отпила. Лидия прошла к окну. Дождь снаружи стихал, превращался из настоящего дождя в ту мелкую морось, которая и дождём-то не называется, — просто сырость в воздухе.
В стекло изнутри тянуло холодом.
— Расскажи подробнее о Валентине Мороз, — сказала Лидия. — Что она делала у вас дома?
Оксана моргнула.
Вопрос явно вернул её к недавнему вечеру.
— Ну… — Она задумалась, машинально потёрла запястье. — Соседи заходили.
— Роман коллегу приводил. Ещё Валентина Мороз заходила.
— Валентина, — повторила Лидия.
— Да. «Соли одолжить зашла», — говорит.
Оксана пожала плечом.
— Зашла, поговорила немного. Денис как раз с игрушками на полу сидел. Она его по голове погладила, что-то сказала.
— Я не расслышала, она тихо говорила. Я подумала, просто так, ну ребёнок же.
Лидия стояла к ней спиной, смотрела в окно.
— Что именно она сказала? — спросила Лидия.
— Не знаю. Я на кухне была, только краем уха слышала, как она что-то бормотала.
Оксана снова потёрла запястье, уже другое.
— А что, это важно?
— И это было позавчера?
— Позавчера.
— Вечером, часов в семь, наверное.
Оксана помолчала.
— А утром он уже не встал.
— Говорит, голова болит. Я думала, просто простыл, они же в школе все друг друга заражают.
Лидия долго молчала.
За окном в ветке яблони запуталась мокрая ворона, дёрнулась, улетела с недовольным криком в темноту. Потом Лидия обернулась. Лицо у неё было спокойное — не то спокойствие, которое от равнодушия, а то, которое бывает, когда человек уже всё понял и теперь решает, что с этим делать.
— Лидия Петровна, что с ним? — тихо спросила Оксана.
Лидия подошла к лавке. Постояла над мальчиком, глядя на его закрытые глаза, на ровное, слишком тихое дыхание.
— На ребёнка навели порчу, — сказала она негромко, без надрыва, так же, как сказала бы: у него температура или это воспаление…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
