Деревня небольшая: здесь все про всех знают, если не всё, то достаточно. Знали и про Бондаренко — что раньше лечила, что теперь не лечит, что если придёшь, откажет. Так оно и было.
Приходили — она отказывала. Спокойно, без объяснений, иногда давала какой-нибудь простой травяной чай, если совсем уж неловко было отпускать человека с пустыми руками. И всё.
Люди придумывали разное. Старая Тамара Лисенко с соседней улицы говорила: возраст, мол, устала женщина, куда уж ей. Дорошенко при случае бросил однажды, что знахарство — оно и есть знахарство, рано или поздно умные люди бросают.
Кто-то считал, что случилось что-то личное. Правды не знал никто. Лидия не рассказывала.
Она и сама старалась об этом не думать; получалось по-разному. Травы она всё равно собирала. По привычке, наверное, или потому, что руки помнили и не слушались запрета.
Раскладывала по пучкам, подвешивала под потолком сушиться, перебирала вот так ночами. Просто так. Без цели.
За окном дождь немного усилился, зашуршал гуще, веселее, будто нашёл второе дыхание. Свеча мигнула от сквозняка под дверью. Лидия наконец заметила восковую дорожку на столе, провела по ней пальцем, отковырнула застывший край.
Пора спать. Она поднялась — кресло привычно скрипнуло — и потянулась задуть свечу. Стук был такой, что Лидия вздрогнула, хотя вздрагивать давно отвыкла.
Не стук даже — удары. Кулаком, несколько раз подряд, с той судорожной силой, когда бьют не потому, что хотят напугать, а потому, что больше не осталось сил делать это тихо. Такой стук бывает у людей один раз в жизни, когда отчаяние уже перешло черту и превратилось во что-то другое, в какое-то голое, звериное: только бы открыли.
Лидия стояла посреди комнаты, со свечой в руке, и смотрела на дверь. Дождь шуршал по крыше. Воск капал на пол.
За дверью кто-то дышал тяжело, прерывисто, и это дыхание было слышно даже сквозь шум дождя. Свеча в руке Лидии качнулась от сквозняка, и тень на стене качнулась вместе с ней — большая, нескладная, как у человека, который не знает, куда деть руки. Лидия не подходила к двери.
Она стояла посреди комнаты и слушала. За годы жизни в деревне она научилась различать стуки так же хорошо, как опытный врач различает кашель. Вот этот, ночной, отчаянный, с хрипом в паузах, она знала.
Такой стук приходит только тогда, когда человек уже миновал страх и вошёл в ту особую зону, где остался один только голый ужас. И такой стук почти всегда означал одно: сейчас попросят о чём-то, от чего очень трудно отказать. Лидия поставила свечу на подоконник и сложила руки на груди.
— Кто там? — спросила она ровно, голосом человека, который не намерен ни пугаться, ни торопиться.
— Помогите!
Голос за дверью был молодой, женский, и в нём было столько всего сразу — отчаяния и просьбы, и уже почти не надежды, — что у Лидии что-то неприятно сжалось под рёбрами.
— Пожалуйста, помогите, ребёнок умирает!
Лидия не двигалась.
— Я не лечу! — сказала она в сторону двери достаточно громко, чтобы было слышно сквозь доски. — Звоните в скорую!
— Звонила!
Голос сорвался, и в этом срыве было что-то такое неподдельное, что никакой актрисе не сыграть.
— Они уже были днём. Сказали: «Вирус, идите домой, пейте воду». А теперь он не отвечает. Я снова позвонила, они говорят: «Не придумывайте, мы уже приезжали, вызов закрыт».
Дождь снаружи шёл ровно, без остановок. Лидия стояла у двери и молчала. Она слышала за дощатой перегородкой дыхание, женское, частое, с тем характерным присвистом, когда человек долго бежал и ещё не отдышался.
И ещё одно дыхание — другое, тяжёлое, неровное, совсем не такое, каким должен дышать ребёнок.
— До ближайшей больницы сорок километров, — продолжал голос уже тише. — Сосед в рейс уехал, машины нет.
— Скорая не едет. Я не знаю, что дальше делать.
Долгая пауза.
Только дождь, только чужое хриплое дыхание сквозь дверь. Потом — тихо. Почти шёпотом, как будто женщина и сама не была уверена, стоит ли это говорить:
— Меня зовут Оксана Савченко…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
