Лидия смотрела на него. Ткачук выдержал её взгляд с профессиональным спокойствием человека, привыкшего к тому, что ответы иногда приходится ждать. Потом Лидия засмеялась.
Не хмыкнула, не улыбнулась краем рта — засмеялась по-настоящему, громко, от неожиданности собственного смеха, немного удивившись ему сама. Смех у неё был низкий, живой, совершенно не вязавшийся с образом суровой знахарки, которым её наделила деревня за восемь лет молчания. Оксана посмотрела на неё и тоже засмеялась.
Не потому, что было смешно что-то конкретное, а потому, что смех Лидии был таким неожиданным и таким настоящим, что устоять не получилось. Ткачук смотрел на них обеих с видом человека, который не совсем понял шутку, но рад, что всё хорошо.
— Я так понимаю, это да? — уточнил он осторожно.
— Это «подумаю», — сказала Лидия, отсмеявшись. — Но, скорее всего, да.
Ткачук надел шапку и встал.
— Добро, — сказал он с удовлетворением человека, который сделал то, за чем пришёл. — Тогда я зайду на неделе.
Он ушёл, притворив дверь аккуратно, чтобы не разбудить мальчика.
Стало тихо. Денис спал на лавке, подложив под щёку ладонь; дракон с тремя ногами лежал рядом с ним на полу, выроненный во сне. Свеча горела на столе ровным неярким светом.
На полках вдоль стены висели пучки трав: чабрец, зверобой, полынь, и от них шёл тихий, едва уловимый запах лета, сохранённый в сухих листьях до декабря. Лидия сидела у стола. Оксана — напротив.
За окном деревня спала под снегом — белая, тихая, укутанная. Снег шёл мелкий, неторопливый, ложился на подоконник, на ветки яблони, на крышу. Ни ветра, ни звука — только это тихое, почти неслышимое падение белого на белое.
Лидия смотрела в окно. Потом взяла пучок чабреца, просто так, привычным движением, и начала не спеша перебирать его в руках. Пальцы двигались сами, как всегда.
Запах поднялся — тёплый, летний, немного горький. Оксана ничего не говорила. Просто сидела рядом и держала кружку с чаем обеими руками.
И этого было достаточно.
