Хуже, чем отверженная, она стала живым напоминанием. Елена перевела взгляд. Напротив неё в толпе стояла Молчунья, та самая пожилая женщина, что делилась с Анькой хлебом.
Она не смотрела на изувеченную девочку. Она смотрела прямо на Елену. И в её обычно пустых, выцветших глазах горела такая лютая, такая концентрированная ненависть, что у Елены похолодело внутри.
Она поняла, что сдав одну крысу, она, возможно, создала себе врага гораздо более опасного. Врага, который ничего не говорит, но всё помнит. И умеет ждать.
Чистая койка, целая миска. Отсутствие удушливой вони туалетного ведра. По всем тюремным законам Елена должна была чувствовать облегчение, почти счастье.
Она перешла из касты неприкасаемых в привилегированную прослойку обслуги. Но вместо облегчения она чувствовала лишь ледяной всепроникающий холод, который не имел ничего общего с температурой в блоке. Образ изувеченного лица Аньки и чёрные буквы на её лбу были выжжены на внутренней стороне век.
Но ещё страшнее был взгляд Молчуньи. В нём не было звериной примитивной ярости Скальпеля. В нём было нечто худшее, холодное, расчётливое — ненависть человека, у которого отняли последнее.
И Елена была виновницей этой потери. Работа в прачечной была монотонной и физически тяжёлой, но после выгребных ям она казалась курортом. Горячий пар, запах мыла, ритмичный гул стиральных машин.
Женщины, работавшие с ней, в основном бытовички, осуждённые за неумышленные преступления, держались на расстоянии. Они боялись её нового статуса и одновременно презирали её. Для них она была прокажённой в шёлковых одеждах, бывшей полицейской, перешедшей на службу к ворам.
Её защита со стороны Паучихи была видна всем, и это создавало вокруг неё невидимую, но непроницаемую стену отчуждения. Она ела за отдельным столом не потому, что была отверженной, а потому, что никто не хотел сидеть с ней, и её одиночество стало другого рода. Более цивилизованным, но не менее мучительным.
Первый удар был нанесён через три дня, бесшумный точно как удар Скальпеля в руках хирурга. Елена отвечала за стирку белья для санчасти, самой ответственной партии. Когда она достала свежевыстиранные простыни из промышленной машины, её сердце пропустило удар.
По белоснежной, почти стерильной ткани расползались уродливые, ржавые пятна, как будто в барабан вместе с бельём бросили горсть старых гвоздей. Надзирательница и грузная женщина по кличке Мама Роза устроили ей разнос. Елену не избили, не унизили публично.
Её статус не позволял. Её просто заставили всю ночь до самого подъёма вручную перестирывать и отбеливать всю партию в ледяной воде. Когда под утро она с разбитыми в кровь костяшками пальцев наконец закончила, она знала, кто это сделал.
Молчунью видели в тот день у прачечной. Она приносила рабочую робу из швейного цеха. У неё было достаточно времени, чтобы подкинуть в машину сюрприз.
Это было послание. Безмолвное объявление войны. Елена ничего не сказала Паучихе.
Жаловаться означало показать слабость, а слабые инструменты быстро выбрасывают. Она приняла удар молча, стиснув зубы. Но внутри неё росло новое незнакомое чувство.
Это была не праведная ярость оперативника, а глухая тёмная злоба загнанного зверя. Она начала оглядываться, прислушиваться к каждому шороху. Днём она работала, а ночью лежала без сна, ожидая следующего удара.
И он последовал. Через неделю удар был более личным, более жестоким. Вернувшись после смены в блок, она открыла свою тумбочку, чтобы достать книгу.
Внутри на её единственной сменной рубашке лежала дохлая крыса, аккуратно положенная брюшком кверху с вытянутыми лапками. Символизм был очевиден и чудовищен. «Ты – следующая крыса», – без слов говорило это послание.
Елена с трудом подавила рвотный позыв. Это была уже не просто месть. Это была психологическая пытка.
Молчунья не собиралась её убивать. Она собиралась свести её с ума. В тот же вечер, когда она, дрожа, избавлялась от омерзительного трупика, завёрнутого в газету, в дверях прачечного блока появилась одна из шестерок Паучихи.
Хозяйка зовёт. Сердце Елены рухнуло. Она была уверена, что Паучиха узнала о её промахе с бельём и теперь её ждёт расплата.
Но когда она вошла в знакомую каптерку, Паучиха была на удивление спокойна. Она даже не смотрела на Елену. Она смотрела на фотографию, лежавшую перед ней на столе.
«Новая работа, следовательница», — сказала она, не поднимая головы. «Более тонкая». Она пододвинула фотографию к Елене.
На ней была ничем не примечательная женщина лет сорока пяти с усталыми глазами и причёской работницы бухгалтерии. «Это Зоя Щитовод. Сидит за экономические преступления.
Она ведёт мой общий фонд. И она же ведёт бухгалтерию для Кума». Так на тюремном жаргоне называли начальника колонии.
«В последнее время денег в общем фонде стало меньше. Я думаю, наша Зоя крысятничает. Прячет часть моих денег для Кума, чтобы обеспечить себе досрочное освобождение».
Паучиха наконец подняла глаза. Они были холодными и пустыми. «Мне нужно знать, сколько она прячет и где.
Мне нужны доказательства. Просто так её не расколешь, она тёртая. К ней нужно подобраться.
Войти в доверие. Заставить её говорить. Ты умеешь это делать.
Это твой профиль». Елена смотрела на фотографию, и по её спине снова пробежал ледяной холод. Она чувствовала подвох…
