Она против воли застыла, как изваяние. Взгляд Скальпеля был прикован к записке. В нём не было ни удивления, ни злости.
Только холодный, хищный интерес, как у волка, заметившего, что гончая собака наконец-то взяла след. Без единого слова Скальпель протянула свою широкую, покрытую шрамами ладонь. Это не было просьбой.
Это был приказ, выраженный жестом. На секунду в Елене проснулся старый инстинкт. Никогда не отдавать улику.
Но она тут же задавила его. Это была не её игра, не её правило. С холодным спокойствием, которое удивило её саму.
Она разжала пальцы и вложила записку в протянутую руку. Скальпель пробежала глазами по строчкам. Её губы скривились в подобии усмешки.
Она не сказала ни слова благодарности или похвалы. Она просто сунула записку в карман своей робы и бросила короткое «За мной». Она развернулась и пошла к выходу, не оборачиваясь, уверенная, что Елена последует за ней.
И Елена пошла. Она шла за спиной своего тюремщика и палача, понимая, что сейчас решается не только судьба Аньки, но и её собственная. Они снова подошли к каптерке Паучихи.
Скальпель вошла без стука. Паучиха сидела на том же месте, что и в прошлый раз, и перебирала чётки из хлебного мякиша. Она подняла свои мёртвые глаза, вопросительно глядя на Скальпель.
Та молча достала записку и положила её на стол. Паучиха взяла её двумя пальцами, как нечто брезгливое, прочитала. Её лицо не изменилось, ни один мускул не дрогнул.
Но в её взгляде, обращённом на Елену, появилось что-то новое. Признание. Не уважение, нет, а признание полезности инструмента.
«Четверг. Три часа», — произнесла она вслух, словно пробуя слова на вкус. «Быстро сработала, следовательница, не зря свой хлеб ела».
Она бросила записку на стол. «Скальпель…» Её голос стал тверже стали. «После ужина займись девкой.
Сделай так, чтобы все видели. Чтобы до самой последней курицы в тюрьме дошло, что бывает с крысами. А ты…» Она снова посмотрела на Елену.
«С этого дня переезжаешь в шестой блок. Прачечная. Койка у окна, миска будет чистая.
Я свои слова на ветер не бросаю». Затем она обратилась обратно к своей правой руке. «И проследи, чтобы Соколова видела.
Пусть посмотрит, как здесь вершат правосудие». Это тоже часть её работы. Паучиха взяла свои чётки и отвернулась, давая понять, что разговор окончен.
Сделка была не просто заключена. Она была оплачена. Кровью.
Чужой кровью. Вечером после ужина начался ад. Елену действительно перевели в другой блок, где жили те, кто работал в прачечной.
Это был другой мир. Здесь было чище, тише и никто не смотрел на неё с открытой ненавистью, только с опаской и любопытством. Но ей не дали насладиться новой обстановкой.
Как и было приказано, Скальпель пришла за ней и повела обратно в её бывший карантинный блок. Там уже всё было готово. Всех обитателей согнали с коек, заставив образовать живой круг посреди помещения.
В центре, на коленях, стояла Анька. Две крупные женщины держали её за плечи. Она не плакала, не кричала.
Она просто смотрела в пол пустым взглядом, её тело било мелкой, неконтролируемой дрожью. Рядом с ней стояла Скальпель, в её руке была толстая игла, цыганка и баночка с самодельной тушью, сделанной из сожжённой резины. Паучиха сидела в своём углу, наблюдая за сценой с бесстрастным спокойствием божества.
«Крысы», — произнесла она негромко, но так, что её услышал каждый, — «они заводятся там, где грязно. Они жрут наше, воруют из общего котла. Но хуже всего, когда крыса начинает служить псам.
Таких крыс нужно метить, чтобы все знали её породу». Скальпель шагнула вперёд. Она схватила Аньку за волосы, резко дёрнув её голову назад.
Вторая женщина зажала ей рот грязной тряпкой, чтобы не кричала. Игла, обмакнутая в чёрную жижу, блеснула в тусклом свете лампы. Скальпель начала работать.
Не торопясь, с умением заправского татуировщика, она выводила на лбу у Аньки одно единственное слово. Буква за буквой. С. Т. У. К. А. Ч.
В блоке стояла мертвая тишина, нарушаемая только сдавленными хрипами стонов Аньки и тихим методичным скрипом иглы о кожу.
Елена стояла в толпе и не могла отвести взгляд. Она была следователем. Она отправляла людей в тюрьму.
Но она никогда не видела ничего подобного. Это было не правосудие. Это было ритуальное уничтожение личности, публичное и бесповоротное.
Когда всё было кончено, Аньку отшвырнули в сторону. Она лежала на полу, и на её лбу, как клеймо на скотине, чернела уродливая надпись. Отныне и до конца своего срока, а может и до конца жизни, она была меченой…
