Лена всё это время стояла в углу и тихо плакала. Я не стал с ней прощаться или что-то объяснять. Просто взял свои вещи, открыл дверь и вышел.
Я приехал к Саньке. Он открыл дверь, посмотрел на мой чемодан и молча кивнул. Спросил: «Ну что, всё-таки съехал?». Я подтвердил.
Он по-дружески похлопал меня по плечу. Сказал, что я могу жить в его однушке столько, сколько мне потребуется. Добавил, что диван у него вполне удобный.
Я разложил свои вещи и без сил упал на этот самый диван. Лежал и бессмысленно смотрел в белый потолок. Мой телефон звонил несколько раз подряд.
Лена писала длинные сообщения, умоляла вернуться и поговорить. Я принципиально ничего ей не отвечал. Следующие несколько дней прошли для меня в каком-то вязком тумане.
Я механически ходил на смены, а потом возвращался к Саньке. Мы сидели на кухне, пили крепкий чай и просто молчали. Он не лез ко мне с глупыми советами, и это очень сильно помогало.
Я каждый день звонил своему сыну. Он увлечённо рассказывал мне про школьные дела и своих друзей. И каждый раз спрашивал, когда я наконец-то вернусь домой.
Я отвечал, что скоро, хотя сам понятия не имел, когда это случится. Спустя неделю мне снова позвонила Лена. У неё был очень тихий голос, и она попросила о личной встрече.
Я немного подумал и согласился. Мы встретились в том самом кафе, где я недавно общался с Андреем Петровичем. Она пришла очень худая, бледная, с воспалёнными от слёз глазами.
Она села напротив меня и долго молчала, собираясь с силами. Потом начала свой рассказ. Сказала, что уже начала интенсивное медицинское лечение.
Врач обнадёжил её, сказав, что после полного курса всё будет хорошо. Ещё она сообщила, что уволилась с той проклятой работы. Объяснила, что физически не может там больше находиться.
Сказала, что уже нашла новое место с зарплатой поменьше, зато там спокойно. Я кивнул и спросил, что стало последней каплей для увольнения. Она призналась, что больше не могла выносить вида Андрея Петровича.
По её словам, после моего визита он начал откровенно её выживать. Постоянно придирался к мелочам, давил морально и относился гораздо хуже, чем раньше. Она поняла, что нужно срочно уходить.
Я спросил, не пыталась ли она напоследок выяснить у него правду о том вечере. Она отрицательно покачала головой. Сказала, что ей было слишком страшно и она не видела в этом никакого смысла.
Ведь он всё равно будет всё отрицать, а никаких доказательств у неё нет. Мы снова замолчали на какое-то время. А потом я посмотрел ей прямо в глаза и задал самый главный вопрос.
Я спросил: «Ты мне изменяла?». Она подняла на меня глаза и тихо ответила, что сама не знает. Объяснила, что если всё случилось против её воли, то это не измена.
Но если она сама довела ситуацию до такого исхода своим поведением, то, возможно, да. Я спросил, чего она теперь от меня хочет. Она ответила, что больше всего на свете хочет сохранить нашу семью.
Она сказала, что полностью признаёт свою вину за глупость и слабость. Уверяла, что готова пойти на любые условия, лишь бы я вернулся к ней и сыну. Сказала, что ребёнок очень сильно страдает без меня.
Я честно ответил, что понятия не имею, смогу ли когда-нибудь её простить. Сказал, что не представляю, как жить с женщиной, которая стёрла переписки и лгала мне в лицо. Моё доверие к ней разрушено до самого основания.
Она снова горько расплакалась. Говорила, что осознаёт масштабы катастрофы, но умоляла дать ей хотя бы один шанс. Клялась, что кардинально изменится, будет абсолютно прозрачной и больше никогда меня не предаст.
Я встал из-за стола и сказал, что мне нужно ещё время на раздумья. Она покорно кивнула и вытерла мокрое лицо. Мы вместе вышли из кафе и разошлись в разные стороны.
Вечером я лежал на диване у Саньки и напряжённо думал. Одна часть меня отчаянно хотела вернуться домой и попытаться всё склеить. Другая часть кричала, что это тупик и я обрекаю себя на вечные подозрения.
А третья часть просто смертельно устала от этой драмы и хотела тишины. Утром я проснулся с готовым решением в голове. Оно не было окончательным, но это был шаг вперёд.
Я позвонил Лене и сказал, что готов попытаться, но только на моих жёстких условиях. Во-первых, она должна пройти полный курс лечения под моим строгим контролем. Во-вторых, она обязана предоставить мне полный доступ ко всем своим гаджетам и аккаунтам.
В-третьих, мы вместе начинаем ходить к семейному психологу. И в-четвёртых, я пока остаюсь жить отдельно, но буду постоянно видеться с сыном. Лена согласилась на все эти требования без малейших колебаний.
В её голосе звучало огромное облегчение и благодарность. Но я не испытывал никакой радости от своего решения. Я просто поставил перед собой конкретную задачу: попытаться.
И если у меня ничего не выйдет, я смогу уйти с чистой совестью. Через два дня мы вместе с Леной поехали в диспансер. Олег Валерьевич подробно расписал нам всю схему предстоящего лечения.
Сначала один сильный укол, затем курс поддерживающих препаратов и регулярные контрольные анализы. Если через полгода всё будет чисто, она будет считаться полностью здоровой. Лена начала свой курс лечения.
Я каждый раз ездил вместе с ней в больницу. Сидел в коридоре и ждал, пока она выйдет из кабинета. Это было невыносимо унизительно для нас обоих, но я принципиально на этом настаивал.
Я хотел лично контролировать весь процесс от начала и до конца. Дома я установил на её смартфон специальную программу для отслеживания. Она безропотно передала мне все пароли от социальных сетей и почты….
