Павел Степанович откинулся на спинку и провёл обеими ладонями по лицу.
— Поздравляю. Со всех сторон нас обошли.
Надежда Васильевна продолжала стоять.
— Я тебя не обходила, Паша. Даже не искала. Два звонка за месяц. В одном стяжка у тебя, в другом обещал деньги отправить.
— И отправил.
— Да. Максим, сколько?
— Три тысячи. На такси.
Роман поднялся и отошёл к аквариуму. Смотрел на лежащий внизу телефон, плечи ходили.
— Конец мне. Заседание уже назначено, банк в суд подал. Машина в залоге, заберут её. И всё равно должен останусь, она сейчас и половины не стоит.
Он говорил, глядя в стекло, затем обратился к матери:
— Девятьсот тысяч, мам. Я не сказал тебе, какая просрочка набежала.
Ольга Степановна закрыла глаза. Напомнила, что предупреждала не покупать машину. Роман возразил: она сама советовала брать, все же берут. Ольга попыталась уточнить, что имела в виду покупку по средствам, но мать её перебила:
— Оля, давно ты знаешь о долге?
Та не ответила.
— Когда узнала?
— Зимой. Ещё зимой, мам.
Ольга отвела взгляд и заговорила быстрее:
— А что мне оставалось, мам? Это мой сын. У меня зарплата, откуда я такую сумму возьму? Ипотеку свою только наполовину выплатила. Я и подумала: разменять квартиру, тебе купить однокомнатную. Доплата большая получится. Ему бы долг закрыли, и ещё деньги остались бы.
Она объясняла свой расчёт так, словно оставалось убедить мать лишь в его разумности. Ей квартира поменьше, сыну помощь, всё между родными, никто посторонний не получает ничего.
— Я не красть собиралась. Хотела внутри семьи решить. Ведь всё равно это наше. Всё равно же потом нам достанется.
— Перейдёт, значит, — повторила Надежда Васильевна. — Я лежала, под себя ходила, а ты мои метры подсчитывала.
— Мама…
— Ни одного раза не приехала. Сегодня нашла время, когда понадобились бумаги.
Ольга резко повернулась к Максиму:
— А ты чего молчишь? Сколько заработать на этом рассчитываешь? Три недели посуетился — и квартира в центре. Хорошо придумал. Мать подсказала?
Максим вышел на кухню. Вернулся с клетчатой тетрадью и папкой, положил рядом с документами, открыл первую страницу.
— Здесь даты. Кто приезжал, что говорил, сколько денег дал. Чеки тоже здесь: лекарства, матрас, копирование, анализы, пошлины. Можете посмотреть. Я старался писать так, чтобы можно было разобрать.
Он подвинул записи к Ольге. Она на них не взглянула.
Уходили быстро, почти без слов. Ольга Степановна взяла творог и снова поставила пакет. Павел долго попадал рукой в рукав. Роман у двери обернулся к аквариуму, но за телефоном не пошёл. Последним вышел Вадим. На площадке он застёгивал куртку и говорил тихо, только для Максима:
— Радоваться рано. После наркоза, после операции, да в такие годы… Есть процедура. Добьёмся признания её недееспособной, и твоё завещание станет пустой бумажкой. Я знаю, что говорю.
— Ну и знай, — ответил Максим, закрывая дверь.
Щёлкнул замок. Он остался в прихожей, слушая, как хлопнула внизу дверь подъезда и одна вслед за другой завелись две машины. Вернулся в большую комнату — бабушки там не оказалось.
Она сидела в маленькой, у старой швейной машинки с ручным приводом. С прошлого лета машинка стояла укрытая простынёй. Когда-то Надежда Васильевна обшивала на ней полдома, потом зрение перестало позволять. Теперь простыня лежала на полу. Одной ладонью бабушка держалась за стол, другой медленно вращала колесо.
Ни ткани, ни нитки, ни иглы. Просто двигался механизм, раздавался сухой стрекот — звук, сопровождавший её сорок лет. Максим остановился у косяка. Вмешиваться не стал…
