Сейчас детям три года. Они пошли в сад, в одну группу. Даня на полголовы выше Сони, серьёзный, упрямый, с привычкой всё рассматривать прежде, чем сделать. Соня тонкая, быстрая, чувствительная, может расплакаться из-за смятой ленточки и через минуту уже смеяться так звонко, что воспитатели улыбаются.
— С вашей двойней удобно, — говорили мне в саду. — Привёл обоих, забрал обоих.
Я смеялась. Удобно — это как посмотреть. Только мать двойняшек знает, что значит, когда заболел один и на следующий день температурит второй. Когда плачет один, второй просыпается и подхватывает. Когда ночью ты встаёшь к одному, а через пять минут зовёт другой. За эти годы я ни разу не спала всю ночь подряд. Но стоило им утром обнять меня за шею — и усталость будто отодвигалась.
У Романа последние годы дела шли хуже. Строительный бизнес просел, заказы стали реже, он всё чаще приходил домой задумчивым. Говорил, что, возможно, надо менять направление, искать что-то новое.
— Решай, как считаешь нужным, — отвечала я. — Дома я всё прикрою.
Он посмотрел на меня тогда внимательно и сказал только:
— Я знаю.
В этих двух словах было больше доверия, чем во многих прежних обещаниях. Я вдруг поняла: он уже не представляет дом без меня. Не потому, что я родила ему детей. А потому, что стала частью его повседневной опоры — той, которую не замечают, пока она держит.
На прошлый Новый год он выпил больше обычного. Сидел на диване, дети уже спали, в комнате пахло мандаринами и остывшим чаем. Он взял меня за руку и сказал то, чего в трезвом виде, наверное, никогда бы не произнёс:
— Оксана, я говорить красиво не умею. Но ты не держи на меня зла. Я тогда много сделал неправильно.
— Что именно?
Он усмехнулся виновато.
— Врал. Прятал. И позволил той женщине добраться до тебя.
— Бывшей жене?
Он кивнул. Потом, сбиваясь, рассказал, что она звонила ему, просила встретиться, говорила о прошлом, о том, что они могли бы всё вернуть. Он отказался. Она угрожала скандалом. Он пытался остановить, но не смог. Когда я была беременна, она всё-таки пришла.
— Ты мог предупредить меня, — сказала я.
— Мог. Но испугался. Думал, будет хуже. А стало хуже именно потому, что молчал.
Он сжал мою руку.
— У меня с ней ничего нет. Моя семья — ты и дети. Только вы.
Он был пьян, говорил неровно, но я услышала правду. Не ту красивую правду, которую произносят ради примирения, а усталую, простую. В ту ночь он уснул на диване, а я сидела рядом и смотрела на его лицо. Ему уже перевалило за пятьдесят. Седины стало больше, морщины прорезались глубже. Он уже не казался тем уверенным мужчиной, которого я когда-то встретила в ресторане. Передо мной лежал обычный человек, который умеет менять детям подгузники, вставать по ночам, ошибаться, бояться, врать и потом поздно просить прощения…
