Вопрос прозвучал просто, без любопытства.
— Хорошо, — ответила я. — Очень хорошо.
Она впервые за встречу улыбнулась.
— Это видно. По тому, как вы произносите его имя.
Мы попрощались у выхода. Она пошла в одну сторону, я в другую. На улице было сыро, холодно, шумно. Я шла и думала о Романе — впервые за долгое время не как об угрозе, не как о судебном оппоненте, не как о человеке с долгами, а просто как о слабом мужчине, который где-то в глубине своей неудавшейся жизни все-таки помнил.
Этого было мало.
Но это было не ничто.
Назару я рассказала через неделю. Не делала из этого отдельного серьезного разговора. Просто за ужином, когда он приехал после занятий, сидел напротив, ел суп и слушал, как я жалуюсь на одного клиента, который прислал десять правок в документ, а потом сказал, что «вообще передумал».
Я закончила, помолчала и сказала:
— Я встречалась с Ларисой.
Он поднял глаза.
— Что-то случилось?
— Нет. Она рассказала одну вещь. Не для суда.
Я передала ему все коротко. Про развод, про плохое состояние Романа, про слова о сыне, про сожаление.
Назар слушал внимательно. Не перебивал. Потом отложил ложку.
— Жалеть — не значит быть рядом, — сказал он.
— Знаю.
— Но спасибо, что сказала.
Он снова взял ложку и продолжил есть. Больше мы к этому не возвращались. Не потому что тема была закрыта легко. Просто иногда достаточно положить факт на свое место. Не простить. Не забыть. Не изменить решение. Просто знать, что картина стала полной настолько, насколько это вообще возможно.
Весна пришла резко.
Еще вчера во дворах лежал серый, усталый снег, на обочинах стояли грязные валы, а воздух пах мокрой шерстью и выхлопами. А потом за несколько дней все потекло. С крыш закапало, тротуары стали темными и блестящими, в воздухе появился запах талой воды, земли и чего-то нового, еще невидимого.
Я всегда любила этот момент. Не саму весну даже, а ее приближение. Когда тепла еще мало, листья еще не раскрылись, но город уже меняет дыхание. Люди идут иначе. Чуть медленнее, чуть прямее. Поднимают лица к редкому солнцу, как будто вспоминают, что над ними вообще есть небо.
Жизнь входила в обычный ритм. Работа, дом, звонки, документы, кофе по утрам, короткие сообщения Назара: «Задержусь», «Все сдал», «Заеду вечером», «Купи нормальный чай, тот закончился». Он закрыл сессию отлично, получил повышенную стипендию, о чем сообщил между делом, будто речь шла о сдаче куртки в химчистку. Проекты у него тоже шли хорошо. Иногда он показывал мне что-то на ноутбуке — интерфейс, схему, кусок системы. Я понимала меньше половины, но слушала честно. Он это видел, иногда улыбался, но не дразнил.
Роман отодвинулся на край памяти. Не исчез совсем — такие люди не исчезают бесследно, — но перестал занимать место в центре. Его имя больше не поднимало во мне прежнего напряжения. Оно стало похоже на закрытую папку в архиве: она есть, ее можно достать при необходимости, но каждый день она не нужна.
Я снова решила, что теперь все позади.
И снова ошиблась.
В середине марта мне позвонила Валерия, коллега из другого отдела. Мы не были близкими подругами, но много лет работали рядом, и между нами сложилось то особое доверие, которое возникает у людей, переживших вместе десятки чужих кризисов, срочных дел и тяжелых переговоров.
— Оксана, — сказала она без вступления, — ты знаешь, что про вас пишут в сети?
Я стояла на кухне с чайником в руке.
— Про нас?
— Про тебя и Назара. Есть один канал, где публикуют анонимные семейные истории. Вчера вышел пост. Судя по деталям, это ваш случай. Только там все перевернуто.
Я поставила чайник на стол.
— Пришли ссылку.
Через секунду телефон завибрировал.
Пост был длинный, написанный от лица мужчины, которого бывшая жена якобы лишила возможности знать сына. Имена не назывались, но подробностей хватало: юрист, взрослый сын-студент, суд, отказ в общении, жестокая мать, которая «всю жизнь настраивала ребенка». Стиль был жалостливый, аккуратно обиженный. Такой текст не кричит — он капает. Медленно, настойчиво, стараясь размыть доверие к другой стороне.
Я читала и чувствовала, как во мне поднимается злость.
Не та горячая, слепая, от которой хочется немедленно написать десять сообщений. Другая. Чистая, ясная, почти холодная. Он не смог взять деньги через жалость. Не смог через суд. Теперь пытался взять сочувствие у незнакомых людей, спрятавшись за анонимностью.
Больше всего меня задела фраза ближе к концу: «Мой сын не знает всей правды. Его мать рассказала ему только удобную для себя версию. Он думает, что я их бросил, но это не так».
Я положила телефон на стол и несколько секунд просто дышала.
Потом набрала Назара. Он не ответил сразу. Перезвонил минут через двадцать.
— Мам, я на занятии был. Что случилось?
— Ты видел пост?
Пауза.
— Да. Мне уже прислали.
— И?
— И я отвечу.
Голос был слишком спокойным. Я знала этот тон. Так он говорил не тогда, когда сомневался, а когда решение уже принято.
— Назар, публичные истории легко раздуваются. Иногда лучше не трогать.
— Иногда, — согласился он. — Но не сейчас. Там написано, что я не знаю правды. Это касается меня. Значит, отвечать должен я.
— Ты хочешь писать от своего имени?
