Павел Иванович сложил пальцы плотнее.
— Роман в тяжелом положении. Очень тяжелом. Я помогаю, чем могу, но у меня тоже не безграничные возможности. Ваш сын молод, насколько я понимаю, успешен, уже зарабатывает. Для него, возможно, помощь отцу не стала бы непосильной.
Я несколько секунд молчала. Не потому, что не знала, что ответить. Наоборот — ответов было слишком много, и нужно было выбрать тот, который ударит не громче, а точнее.
— Павел Иванович, вы были на нашей свадьбе с Романом?
Он слегка нахмурился. Видимо, вопрос показался ему неожиданным.
— Нет. Мы тогда не смогли приехать.
— Вы звонили, когда родился Назар?
Пауза.
— Нет.
— Вы поздравляли его с днем рождения хотя бы один раз?
Он отвел взгляд.
— Нет.
— Вы знали, в какой школе он учился? Чем увлекался? Что выигрывал олимпиады? Что поступил в университет? Что рос без вашего сына?
Молчание было ответом.
Я продолжила уже тише:
— Получается, семья Гнатюков в полном составе отсутствовала в жизни Назара девятнадцать лет. Ни денег, ни времени, ни заботы, ни поздравлений, ни обычного человеческого интереса. И теперь вы приходите ко мне с просьбой помочь «по-человечески».
Он не перебивал. Сидел неподвижно. В лице у него что-то менялось, но я не могла понять, что именно: раздражение, стыд, усталость или запоздалое осознание.
— Я понимаю, что вы отец, — сказала я. — И что вам больно видеть сына в таком положении. Это естественно. Вы хотите его защитить. Но Назар — мой сын. И я защищала его все эти годы. Без вашей помощи. Без помощи Романа. Без единого участия вашей семьи. Он вырос не благодаря вам и не благодаря Роману. Он вырос потому, что рядом были люди, которые действительно были рядом.
Павел Иванович долго смотрел на свои руки.
— Я не прошу вас простить Романа, — сказал он наконец.
— И правильно. Потому что это не ваше право просить и не ваше решение принимать.
Он поднял на меня глаза. В них уже не было прежней уверенности. Только усталость пожилого человека, которому, возможно, впервые пришлось увидеть своего сына со стороны тех, кому этот сын причинил боль.
— Вы сильная женщина, — сказал он.
Это прозвучало не как комплимент. Скорее как признание факта, который ему неприятно было признать.
— Мне пришлось.
Он поднялся. У двери задержался, будто хотел добавить что-то еще, но передумал. Просто кивнул и вышел.
Когда дверь закрылась, я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. На несколько секунд в кабинете стало совершенно тихо. Потом за стеной зазвонил телефон, в приемной кто-то заговорил, рабочий день продолжил идти, будто ничего не произошло.
Вечером я рассказала Назару.
Не потому что это было необходимо юридически. Просто мы давно привыкли не оставлять друг другу важных недомолвок. Даже если правда была неприятной, она все равно была лучше тумана.
Он слушал молча. Потом спросил:
— Дед приходил?
Слово «дед» прозвучало странно. Формально верно, но совершенно пусто.
— Да.
— Я его никогда не видел.
— Знаю.
Назар взял со стола апельсин и начал чистить его медленно, аккуратно, снимая кожуру длинной спиралью. Он всегда делал что-то руками, когда думал.
— Как он выглядит?
Я представила Павла Ивановича: прямую спину, седые волосы, внимательный взгляд.
— Высокий. Седой. Держится строго. Похож на Романа, только старше. И, кажется, умнее.
Назар кивнул, не улыбнувшись. Разделил апельсин на дольки, половину протянул мне.
— Правильно, что ты меня не звала.
— Почему?
— Потому что тогда мне пришлось бы что-то решать. Или хотя бы делать вид, что я решаю. А так это был его разговор с тобой. Не со мной.
Я взяла дольку. Сок брызнул на пальцы. Апельсин был сладкий, с легкой кислинкой — зимний, настоящий.
— Назар, — сказала я осторожно. — Ты когда-нибудь хотел знать Романа?
Он не ответил сразу. Чистил белые волокна с дольки, смотрел на них, будто в них был какой-то смысл.
— В детстве — да, — сказал наконец. — Лет в восемь или девять, наверное. В классе мальчишки рассказывали про отцов. Кто с кем ездил на рыбалку, кто учил кататься на велосипеде, кто чинил что-то в гараже. Я тогда думал: интересно, как это.
Он помолчал.
— Потом прошло.
Я чувствовала, как внутри сжимается что-то старое. Даже когда ребенок вырастает и говорит спокойно, ты все равно слышишь в этих словах того маленького мальчика, который, может быть, однажды молчал после чужих рассказов и не задавал мне лишних вопросов, чтобы не делать больно.
— Дед Микола научил меня рыбачить, — добавил Назар. — Помнишь?
— Помню.
Еще бы я не помнила. Папа каждое лето забирал его за город. Удочки, ранние рассветы, термос с чаем, старый складной стул. Я часто оставалась работать и вечером слушала их рассказы: сколько поймали, как сорвалась «почти огромная», как Назар впервые сам насадил наживку и сделал вид, что ему не противно.
— Мне не не хватало отца, — сказал сын. — Мне хватало тебя. Бабушки. Деда Миколы. Я говорю это не для того, чтобы тебя утешить. Просто так было.
Я не стала отвечать сразу. Иногда благодарность бывает такой большой, что любое слово рядом с ней звучит мелко.
Мы сидели на кухне, ели апельсин, за окном была темная январская ночь, и я думала: вот она, семья. Не картинка из документов, не правильный набор фамилий, не биологическая схема. Просто люди, которые закрывают пустые места собой.
В феврале мне написала Лариса.
Сообщение было коротким: «Можем встретиться? Есть одна вещь, которую я не сказала в показаниях. Думаю, вам стоит знать».
Мы договорились о кафе в центре большого города. Лариса пришла вовремя. Невысокая, собранная, с короткой стрижкой и внимательными глазами. Она выглядела женщиной, которая давно перестала ждать от жизни легкости, но научилась не путать твердость с грубостью.
Мы заказали кофе. Первые минуты говорили о пустяках — о погоде, о дороге, о том, что зимой в кафе всегда слишком жарко. Потом Лариса поставила чашку на блюдце и посмотрела на меня прямо.
— Я долго думала, говорить или нет. Это не для суда. И не для того, чтобы оправдать Романа.
— Я понимаю.
— Не уверена. Но попробую объяснить.
Она провела пальцем по краю чашки.
— После нашего развода он какое-то время был в очень плохом состоянии. Не финансово — это потом началось. А внутренне. Пил иногда. Не так, чтобы совсем пропадать, но достаточно, чтобы говорить лишнее. Мы тогда уже не общались, мне рассказывала общая знакомая.
Я слушала молча.
— Она сказала, что однажды он вспоминал сына. Назара. Говорил, что бросил его. Что знает это. Что, если в его жизни и есть что-то, о чем он жалеет по-настоящему, то это именно ребенок.
Лариса подняла на меня глаза.
— Я не знаю, правда ли он держал вашу свадебную фотографию, как писал Назару. Может, да. Может, нет. Роман умеет украшать свои сожаления, когда ему это выгодно. Но тогда, насколько я поняла, выгоды не было. Он просто был пьян и говорил то, что вылезло само.
Я смотрела в окно. За стеклом шел мелкий снег, почти крупа. Люди проходили мимо, пряча лица в шарфы. Машины медленно тянулись по мокрой дороге.
— Вы рассказываете мне это, чтобы я его пожалела? — спросила я без резкости.
— Нет, — ответила она сразу. — Я рассказываю, потому что подумала: вашему сыну может быть важно знать, что его не стерли совсем. Что Роман помнил. Плохо, поздно, бесполезно, но помнил. Это не меняет его поступков. Но это правда. А детям иногда нужна не красивая версия, а вся.
Я медленно кивнула.
Мне было странно слышать эти слова. Внутри не поднялось ни теплоты, ни прежней боли. Скорее появилась маленькая, осторожная мысль: человек может быть слабым, эгоистичным, трусливым — и все равно где-то внутри хранить сожаление. Это не отменяет вреда. Не возвращает годы. Не превращает отсутствие в присутствие. Но делает картину чуть более полной.
— Я расскажу Назару, — сказала я. — Когда пойму, что время подходящее.
Лариса кивнула.
— Как он? Ваш сын?
