— Поняла, что иногда потерянное возвращается. Просто не сразу и не в той форме, в которой ждешь.
Он смотрел на нее так, как смотрел уже несколько раз — с тем ощущением узнавания, которое никак не могло оформиться. Лера выдержала взгляд. Не отвела глаза.
— Вы снова напоминаете мне кого-то, — сказал он медленно. — Я не понимаю кого. Это началось с первой встречи.
— Может, просто похожее лицо у кого-то из знакомых? — сказала она.
— Нет. — Он покачал головой. — Это не про лицо. Это что-то другое. Что-то в том, как вы говорите.
— Как молчите? — Лера чуть улыбнулась и взяла кружку. — Расскажите мне про три недели, — сказала она, мягко уводя разговор. — Не про диагноз. Про то, как вы жили эти три недели. Что делали?
Артем откинулся на спинку стула. Посмотрел в окно, потом вернулся к ней.
— Работал. Как всегда, много. Это мой способ не думать. Взял два новых объекта, хотя не надо было. Перечитал несколько книг, которые читал давно. Готовил сам. Я всегда готовлю сам, когда нервничаю. — Он чуть помолчал. — И думал о детстве. Странно, да? Когда боишься за жизнь, думаешь о начале.
— Не странно, — сказала Лера тихо. — Это очень понятно.
— Я вырос не в семье, — сказал он вдруг. Просто, без предисловий. — До 12 лет был в детском доме. Потом меня взяли приемные родители. Хорошие люди, я им благодарен. Но детдом — это то, что остается. Вот думал об этом. О том времени.
Лера поставила кружку на стол. Аккуратно, чтобы не звякнуло.
— И что вспоминали? — спросила она.
— Разное. — Он говорил медленно, как будто поднимал что-то со дна. — Там была одна девочка. Младше меня на два года. Мы дружили. Я ее защищал пару раз — не от чего-то серьезного, просто как бывает в таких местах. Она рисовала все время. У нее всегда был карандаш. Когда меня забирали, я не успел попрощаться. Нас разбудили рано, и все произошло быстро. Я потом долго думал. Она не поняла, наверное, куда я делся.
Лера смотрела на свои руки на столе.
— Наверное, поняла, — сказала она тихо. — Со временем.
Он посмотрел на нее.
— Вы говорите так, будто знаете.
— Просто знаю, как дети в таких местах понимают некоторые вещи, — сказала она ровно. — Быстрее, чем кажется взрослым.
Артем кивнул и отвел взгляд. Он не понял. Еще не понял, но он уже говорил об этом. Уже достал это из того места, где держал 18 лет.
Они просидели еще час. Когда расходились, он задержал ее руку в своей на секунду дольше, чем того требовало обычное прощание.
— Спасибо, что пришли, — сказал он.
— Я рада, что все оказалось не так страшно, — ответила она.
Она шла к машине и думала: он помнит ее. Не знает, что помнит именно ее, но помнит. Девочку с карандашом. Это значит, что она не была незначительной. Это значит, что 18 лет она помнила не одна.
Следующие две недели они встречались часто. Не каждый день, но достаточно для того, чтобы это перестало быть случайным. Первый раз — в среду, через пять дней после кофейни на речной. Артем позвонил сам во второй половине дня, когда она уже была дома после смены. Спросил без долгих предисловий, есть ли у нее завтра время после работы. Она сказала — есть. Он предложил прогуляться вдоль набережной, там недалеко от его офиса. Она согласилась.
Они шли около двух часов. Разговаривали на этот раз легче, чем в первые встречи. Что-то в нем расслабилось после результатов биопсии. Не полностью, не до конца, но достаточно, чтобы он начал говорить не только короткими фразами, а развернуто, с паузами, которые были не защитой, а просто мыслью вслух.
Он рассказал о работе не цифрами, а историями. О том, как первый его объект был небольшим складом на окраине, который он строил с тремя рабочими и почти без денег, потому что банк отказал в кредите дважды. О том, как однажды ночью обрушилась часть кровли из-за ошибки в расчетах, и он стоял там в темноте и думал, что вот и все, не получилось. Но потом взял лист бумаги и пересчитал заново. Лера слушала и думала, что в этих историях есть что-то очень характерное для него. Этот способ не останавливаться, начинать заново. Двенадцатилетний мальчик в детском доме делал ровно то же самое.
— Вы никогда не хотели бросить?
