Голос Орлова прозвучал холодно и ровно:
— Если Артур начнет мешать, уберем. Несчастный случай.
Артур дернулся к Марине. Кирилл быстро остановил его.
— Давайте закончим красиво, — сказал Матвей. — Отправьте Орлову сообщение с ее телефона. Коротко: «Все готово. Папа в пансионате. Приезжай скорее, надо отметить».
Через двадцать восемь минут Семен Орлов приехал с дорогой бутылкой. Вошел с улыбкой человека, который уже празднует победу, — и увидел наручники.
Ирина уложила его лицом в пол. Бутылка выскользнула из рук и разбилась в прихожей.
Матвей посмотрел на осколки и подумал, что напиток, судя по этикетке, был хороший. Наверное, единственная честная вещь, которую этот человек принес в его дом.
Через три дня следственная группа приехала в пансионат.
Вечером позвонил Кирилл.
— Пап, там страшно. Тридцать два человека в таком состоянии, что смотреть больно. У большинства нашли сильную передозировку успокоительными. Кололи без показаний, просто чтобы люди молчали и не мешали. По предварительным данным, за несколько лет они вывели через постояльцев огромные деньги. Жертв может быть не меньше пятидесяти. Несколько человек не пережили такого «ухода».
Матвей долго молчал.
— Сделай так, чтобы они больше не смогли выйти и продолжить, Кирилл. Просто доведи дело до конца.
— Доведем. Откупиться у них уже не получится.
Суд прошел осенью.
Зал был полон.
Софья Мельникова вышла с ходунками и рассказала о четырех месяцах, из которых почти ничего не помнила: только чужие руки, листы бумаги и чей-то голос, требующий подписи.
Илья Ратников говорил о матери тремя короткими фразами, а на четвертой замолчал и сел.
Тамара рассказала о сестре.
Матвей выступал последним.
— Мне шестьдесят семь лет. Я не безумен, не потерял разум и прекрасно понимаю, что говорю. Я мастер-часовщик. Сорок с лишним лет я работаю с тончайшими механизмами и знаю цену точности. Меня травили таблетками, запирали в собственном доме, лишали связи и готовили к тому, чтобы списать как ненужную вещь. Ради денег, дома и коллекции, которую я собирал всю жизнь. Но сегодня я здесь не только из-за себя. Здесь десятки семей, чьи жизни были сломаны. Десятки людей, которых сочли удобной добычей. Эта система привыкла видеть в пожилых людях не людей, а счета, подписи и имущество. Так вот, мы не добыча. Мы сильнее, чем им хотелось бы думать.
Приговоры оказались суровыми…
