Не «как он?». Не «ему тяжело?». Даже не «ты всё ещё её любишь?». В этих словах не было ревности, тревоги или боли. Они звучали деловито, нетерпеливо, будто кто-то уточнял, оформлен ли нужный документ.
Почти до трёх ночи Алина смотрела в потолок. И где-то между унижением и усталостью её горе начало менять форму. Оно становилось плотнее, холоднее, собраннее.
Месяцами она винила себя. Думала, что слишком много работала, что перестала быть внимательной, что усталость сделала её тяжёлой, резкой, неудобной. Женщин вроде неё с детства учат первым делом искать собственную вину, если что-то рушится.
Но теперь, лежа в темноте, она вспоминала иначе.
Два года назад Денис настоял на изменении условий по жилью, потому что «момент был удачный». Затем постепенно взял на себя управление почти всеми семейными вложениями. Когда Алина задавала вопросы, он спокойно отмахивался: финансовые разговоры только лишний раз её нервируют.
Тогда она принимала это за уверенность.
Теперь это больше походило на контроль.
К шести утра Алина уже знала, что будет делать.
Впервые за много месяцев она позвонила в клинику и отказалась от смены. Потом дождалась, пока Денис уедет.
Он спустился около половины восьмого, в тёмном костюме, с кожаным портфелем, который носил уже много лет. Его лицо было осторожным, будто он заранее отрепетировал выражение.
Алина стояла у кухонного стола и наливала кофе.
— Доброе утро, — сказал он.
Обыденность этих слов едва не заставила её рассмеяться.
— Доброе.
Денис задержался у выхода.
— Насчёт ночи…
