Он повернул голову. Даже в полумраке было видно, что он измотан.
— Просто в последний раз, — прошептал он.
Эти слова коснулись её почти нежно, но боль от них была острой, как от тонкого лезвия.
Потому что, несмотря на документы, отчуждение, холодные разговоры и годы, за которые между ними выросла невидимая стена, какая-то маленькая, жалкая и упрямая часть Алины всё ещё любила его. Она ненавидела себя за это. Но любовь не исчезает только потому, что стала унизительной, ненужной и неудобной.
Они молчали. Алина слышала тихое гудение вентиляции под потолком и далёкий шум машин за окном. Рука Дениса осторожно легла поверх одеяла и коснулась её пальцев. Неловко. Почти робко. И память, будто только этого и ждала, тут же раскрылась перед ней.
Первая маленькая квартира, где они ели еду прямо из коробок на полу, потому что у них ещё не было нормального стола. Палата, где они впервые держали на руках Киру — измученные, испуганные, счастливые до дрожи. В этом и была жестокость конца: когда всё рушится, разум почему-то возвращает тебя туда, где всё только начиналось.
Алина сглотнула.
Может, так выглядит горе, подумала она. Может, люди способны годами ранить друг друга и всё равно оплакивать тех, кем когда-то были. Может, Денис действительно хотел попрощаться единственным языком, который ещё оставался между ними.
И в этот миг телефон у её лица загорелся.
Свет экрана резко прорезал темноту. Телефон лежал так близко, что Алина успела прочитать всплывшую строку раньше, чем Денис осознал, что пришло сообщение. Предпросмотр был включён — случайная небрежность или та самая насмешка судьбы, которая иногда выбирает самый точный момент.
«Она уже подписала?»
Сообщение пришло от женщины, записанной как Елена.
Первой реакцией Алины была не злость. Холод. Такой внутренний, глубокий, рождающийся в животе и стремительно расходящийся по всему телу, пока даже дыхание не становится чужим.
Денис дёрнулся к телефону, но опоздал. Его лицо изменилось мгновенно. Он понял: она увидела.
Они молчали.
Алина смотрела на него, и всё, что ещё минуту назад казалось болезненной нежностью, сложилось в страшный узор. Ночь перед последней подписью. Его усталый голос. Желание лечь рядом. Воспоминания, к которым он как будто аккуратно подвёл её.
Это не было прощанием.
Это была попытка расчёта.
— Алин, послушай…
