— спросила она.
Взгляд Егора чуть смягчился.
— Ромашка. Зверобой. Там, с фиолетовым оттенком, валериана.
Он выехал к балконной двери.
— Дед Матвей травником был. Меня в детстве кое-чему научил. Сейчас это моя отдушина. Сушу, сдаю в аптеку или знакомым, кто травяными сборами занимается. Небольшие деньги, но на простую еду хватает.
Он потянулся к верхней веревке, чтобы поправить съехавший пучок зверобоя. Рука дрогнула, сухие стебли осыпались на пол, рассыпавшись желтыми крошками по плитке.
Егор тихо выругался сквозь зубы и наклонился, рискуя выпасть из коляски.
— Подождите, я сама.
Алина быстро присела и стала собирать хрупкие ветки. Егор потянулся перехватить пучок, и их пальцы случайно соприкоснулись. Его кожа была сухой, горячей, с жесткими мозолями на подушечках.
На секунду Алина замерла, встретившись с ним взглядом. В этом взгляде было столько усталости и одиночества, что у нее сжалось сердце.
Она осторожно отдала ему травы.
— Знаете что, Егор, — сказала она мягко, но твердо, как привыкла говорить с самыми упрямыми учениками. — Гордость — вещь хорошая. Но Ника не должна одна тащить весь быт. Деньги вы не возьмете, я поняла. Тогда разрешите мне хотя бы купить продукты. Это не подачка. Просто помощь от человека, у которого сегодня очень тяжелый день и которому нужно сделать хоть что-то полезное.
Он долго смотрел на нее. На скулах перекатывались желваки. Потом Егор едва заметно кивнул.
— Спасибо.
Магазин встретил Алину резким неоновым светом и шумом: пищали кассы, гремели тележки, из динамиков лилась навязчивая реклама скидок. После тихой квартиры, пахнущей травами и отчаянием, этот шум больно бил по нервам.
Алина катила тележку и складывала туда самое необходимое: молоко, крупу, курицу, хлеб, яйца. Мысли перескакивали с больничной палаты Веры Павловны на сухие горячие руки Егора, перебирающие зверобой.
Роман и его Вика теперь казались героями плохого дешевого романа. Боль от измены никуда не исчезла, но потеряла прежнюю власть. Она отступила перед бедами, которые были настоящими, тяжелыми, не придуманными.
У полки со сладостями Алина задержалась. Ника была еще ребенком, которого жизнь слишком рано загнала во взрослую тревогу. Она взяла большую плитку молочного шоколада с орехами и несколько ярких сладких батончиков. Маленькая, почти смешная компенсация за украденную беззаботность.
— Карта магазина есть? — монотонно спросила кассирша.
Алина полезла в кошелек, но телефон в кармане пальто завибрировал. На экране был незнакомый номер.
Она застыла у кассовой ленты.
— Алло?
— Алина Викторовна? — голос звучал глухо, с эхом больничного коридора. — Это из реанимации.
Пакет с молоком выскользнул из ее пальцев и стукнулся о дно тележки. Кассирша недовольно цокнула языком, но Алина даже не повернулась.
— Да. Я слушаю.
— Ваша свекровь стабилизирована. Состояние тяжелое, но есть положительная динамика. Отек удалось остановить. Сегодня посещений не будет, звоните завтра после утреннего обхода.
Гудки.
Алина опустила телефон. В груди, где последние часы стоял ледяной ком, вдруг стало горячо.
Выжила.
Упрямая, властная Вера Павловна не сдалась.
Алина резко вдохнула воздух, пахнущий кофе, картоном и мокрыми куртками, расплатилась и вышла на улицу с тяжелыми пакетами. Ветер забрался под воротник, но сейчас он показался почти спасительным.
До дома Морозовых было идти минут десять. Алина думала, как разложит продукты в пустом холодильнике, как заварит чай, что скажет Егору. Но едва она свернула во двор, все мысли оборвались.
У подъезда стояла служебная машина. Рядом курили двое мужчин в форме, лениво переговариваясь и сплевывая на мокрый асфальт.
Алина крепче перехватила ручки пакетов. Пластик больно врезался в ладони.
Шаг. Еще шаг.
Дверь подъезда была подперта кирпичом. На втором этаже гудели голоса. Алина поднялась быстро, почти бегом, задыхаясь то ли от тяжести сумок, то ли от дурного предчувствия.
Дверь в квартиру Егора была распахнута настежь. В тесной прихожей топтались двое мужчин в темных куртках. Один держал папку, второй заглядывал на кухню.
— Что здесь происходит? — спросила Алина, остановившись на пороге.
Голос дрогнул, но она тут же выпрямилась, включив свою привычную учительскую строгость.
Мужчина с папкой медленно обернулся. Взгляд у него был цепкий и равнодушный.
— А вы кем хозяину будете? Родственница? Свидетель?
